«Армия и Флот»

Всероссийский общественный,
военно–литературный журнал.

основан в 1914 году

(электронная версия журнала зарегистрирована в
Росохранкультуре, свидетельство о регистрации
средства массовой информации Эл ФС77-27548
от 14 марта 2007 года)

ЗАДАЧИ ЖУРНАЛА:
• Способствовать единению общества, культуры и армии России.
• Способствовать всестороннему взаимному ознакомлению и единению различных родов войск Вооруженных Сил России.
• Дать широкий простор мысли, направленной на благо армии и флота.
• Пробуждать интерес к военному делу и военной истории России.
• Отражать состояние дел в военно-промышленном комплексе России.
• Содействовать сохранению и развитию военно-исторического, историко-культурного, государственного наследия и безопасности России.
• Знакомить с положением военного дела за рубежом.

 

ПОЭЗИЯ ДРЕВНИХ ВРЕМЕН
XVII-XVIII ВЕКОВ

Слово о полку Игореве
(не известный автор)

«Слово о полку Игореве» — это поэтический рассказ о неудачном походе на половцев в 1185 г. новгород-северского князя Игоря Святославича. В отличие от летописцев неизвестный автор «Слова о полку Игореве» эмоционально-поэтическим языком выражает свое отношение к трагедии гибели и пленения русского войска.
Благодаря силе своего таланта неизвестный автор предстает перед нами через века как человек высокой культуры, поднявшийся над своим временем до невероятных высот глубокого философского обобщения государственных и общечеловеческих процессов, словно он заранее знал, что подобные катаклизмы еще много раз сотрясут землю Русскую. Возможно, это профессиональный княжеский поэт-певец. Впрочем, эта точка зрения может быть и ошибочной.
«Слово о полку Игореве» было обнаружено в конце XVIII в. известным знатоком древностей А.И.Мусиным-Пушкиным (1744—1817). Впервые издано в 1800 г. и по праву является жемчужиной русской и мировой культуры.
Перевод «Слова о полку Игореве» с древнерусского текста подготовлен под общей редакцией академика Д.С.Лихачева.

 

СЛОВО О ПОЛКУ ИГОРЕВЕ
(Перевод с древнерусского)

Не начать ли нам, братья, старыми словами печальную повесть о походе Игоревом, Игоря Святославича? Нет пусть начнется эта песнь по былям нашего времени, а не по замышлению Бояна!
Ведь Боян вещий, если хотел кому песнь сложить, то растекался мыслью по древу, серым волком по земле, сизым орлом под облаками. Помнил он, говорят, прежних времен битвы. Тогда пускал он десять соколов на стаю лебедей, и какую лебедь настигал сокол — та первой и пела песнь старому Ярославу, храброму Мстиславу, что зарезал Редедю перед полками касожскими, прекрасному Роману Святославичу. Боян же, братья, не десять соколов на стаю лебедей пускал, но свои вещие персты на живые струны возлагал, а они уже сами князьям славу рокотали.
Начнем же, братья, повесть эту от старого Владимира до нынешнего Игоря, который укрепил дух волею своею и поострил его мужеством сердца; преисполнившись ратного духа, повел он свои храбрые полки на землю Половецкую за землю Русскую.
Тогда Игорь взглянул на светлое солнце и увидел, что накрыло оно всех его воинов тьмою. И сказал Игорь дружине своей: "Братья и дружина! Лучше убитым быть, чем плененным быть; а сядем, братья, на своих борзых коней да поглядим на синий Дон". Страсть князю ум охватила, желание отведать Дону Великого заслонило ему предзнаменование. "Хочу, — сказал, — копье преломить на границе поля Половецкого, с вами, русичи, хочу либо голову сложить, либо шеломом испить из Дона".
О Боян, соловей старого времени! Вот бы ты походы эти воспел, скача, соловей, по мысленному древу, летая умом под облаками, свивая славу обоих половин этого времени, рыща по тропе Трояна через поля на горы.
Так бы тогда пелась песнь Игорю, внуку Олега: "Не буря соколов занесла через поля широкие — стаи галок спешат к Дону Великому". Или так бы запел ты, вещий Боян, внук Велесов: "Кони ржут за Сулой — звенит слава в Киеве. Трубы трубят в Новгороде, стоят стяги в Путивле".
Игорь ждет милого брата Всеволода. И сказал ему Буй Тур Всеволод: "Один брат, один свет светлый — ты, Игорь! Оба мы Святославичи! Седлай, брат, своих борзых коней, а мои готовы уже, заранее оседланы у Курска. А мои ведь куряне бывалые воины: под трубами повиты, под шлемами взлелеяны, с конца копья вскормлены, пути им ведомы, овраги известны, луки у них натянуты, колчаны отворены, сабли навострены, сами скачут как серые волки в поле, ища себе чести, а князю — славы".
Тогда вступил Игорь-князь в золотое стремя и поехал по чистому полю. Солнце ему тьмою путь заграждало, ночь стонами грозы птиц пробудила, свист звериный поднялся, встрепенулся Див, кличет на вершине дерева, велит послушать земле неведомой, Волге, и Поморию, и Посулию, и Сурожу, и Корсуню, и тебе, Тмутороканский идол. А половцы непроторенными дорогами побежали к Дону Великому. Скрипят телеги в полуночи, словно лебеди кричат встревоженные.
Игорь к Дону воинов ведет. Уже ведь беду его стерегут птицы по дубравам, волки грозу накликают по оврагам, орлы клектом зверей на кости зовут, лисицы брешут на червленые щиты.
О Русская земля! Ты уже за холмом!
Долго ночь меркнет. Но вот заря свет зажгла, туман поля покрыл, щекот соловьиный затих, галочий говор пробудился. Русичи широкие поля червлеными щитами перегородили, ища себе чести, а князю — славы.
Спозаранок в пятницу смяли они поганые полки половецкие и, рассыпавшись стрелами по полю, помчали красавиц девушек половецких, а с ними золото, и паволоки, и дорогие аксамиты. Покрывалами, и плащами, и кожухами стали мосты мостить по болотам и топким местам, и всякими нарядами половецкими. Червленый стяг, белое знамя, червленый бунчук, серебряное древко — храброму Святославичу!
Дремлет в поле Олегово храброе гнездо. Далеко залетело! Не было оно на обиду рождено ни соколу, ни кречету, ни тебе, черный ворон, поганый половчанин! Гзак бежит серым волком, Кончак ему след прокладывает к Дону Великому.
На другой день спозаранку кровавые зори свет возвещают, черные тучи с моря идут, хотят прикрыть четыре солнца, а в них трепещут синие молнии. Быть грому великому, идти дождю стрелами с Дону Великого! Тут копьям преломиться, тут саблям притупиться о шлемы половецкие, на реке на Каяле, у Дона Великого.
О Русская земля! Ты уже за холмом!
Вот ветры, Стрибожьи внуки, веют с моря стрелами на храбрые полки Игоревы. Земля гудит, реки мутно текут, пыль поля покрывает, стяги вещают: половцы идут от Дона и от моря и со всех сторон русские полки обступили. Дети бесовы кликом поля перегородили, а храбрые русичи перегородили червлеными щитами.
Ярый Тур Всеволод! Бьешься ты в первых рядах, сыплешь на воинов стрелами, гремишь по шлемам мечами булатными. Куда, Тур, поскачешь, своим золотым шлемом посвечивая, — там лежат поганые головы половецкие. Расщеплены шлемы аварские твоими саблями калеными, Ярый Тур Всеволод! Что тому раны, дорогие братья, кто забыл о почестях и богатстве, и города Чернигова отцовский золотой престол, и своей милой жены, прекрасной Глебовны, любовь и ласку!
Были века Трояновы, минули годы Ярославовы, были войны Олеговы, Олега Святославича. Тот ведь Олег мечом крамолу ковал и стрелы по земле сеял. Вступает он в золотое стремя в городе Тмуторокани, а звон это слышал старый великий сын Ярослава Всеволод, а Владимир каждое утро уши затыкал в Чернигове. Бориса же Вячеславича жажда славы на смертный суд привела, и на реке Канине зеленый травяной саван постлала за обиду Олега, храброго и молодого князя. И с этой Каялы (горестной реки) Святополк бережно повез отца своего между венгерскими иноходцами к святой Софии к Киеву.
Тогда при Олеге Гориславиче сеялись и прорастали усобицы, погибало достояние Даждьбожьих внуков, в книяжих крамолах век людской сокращался. Тогда по Русской земле редко пахари покрикивали, зато часто вороны граяли, трупы меж собою деля, и галки свой разговор вели, собираясь полететь на поживу.
То было в те рати и в те походы, а такой рати не слыхано! С раннего утра до вечера, с вечера до рассвета летят стрелы каленые, гремят сабли о шлемы, трещат копья булатные в поле неведомом среди земли Половецкой. Черная земля под копытами костьми была засеяна и кровью полита; горем взошел тот посев по Русской земле!
Что шумит, что звенит так рано перед зорями? Игорь полки поворачивает: жаль ему милого брата Всеволода. Бились день, бились другой, на третий день к полудню пали стяги Игоревы. Тут разлучились братья на берегу быстрой Каялы; тут кровавого вина недостало, тут пир окончили храбрые русичи: сватов напоили, а сами полегли за землю Русскую. Никнет трава от жалости, а деревья в тоске к земле приклонились.
Уже ведь, братья, невеселое время настало, уже степь русское войско одолела. Поднялась обида в войсках Даждь-божьих внуков, вступила девою-лебедем на землю Троянову, восплескав лебедиными крылами на синем море у Дона, прогнала добрые времена. Борьба князей с погаными прекратилась, потому что сказал брат брату: "Это мое, и то мое же". И стали князья про малое "это великое" молвить и сами на себя крамолу ковать, а поганые со всех сторон приходили с победами на землю Русскую.
О, далеко залетел сокол, избивая птиц, — к морю. И храброго полка Игорева не воскресить! По нем завопила Карна, и Желя понеслась по Русской земле, разбрасывая пламя людям из огненного рога. Жены русские запричитали, так говоря: "Уже нам своих милых лад ни в мысли помыслить, ни в думе подумать, ни очами увидеть, а золота и серебра даже не подержать!"
И застонал, братья, Киев от горя, а Чернигов от напастей. Тоска разлилась по Русской земле, печаль горькая потекла среди земли Русской. А князья сами на себя крамолу ковали, поганые же сами, с победами нарыскивая на Русскую землю, брали дань по беле от двора.
Ведь это два храбрых Святославича, Игорь и Всеволод, уже зло пробудили, которое усыпил было грозою своею отец их, Святослав грозный великий киевский: разгромил своими сильными полками и булатными мечами; наступил он на землю Половецкую, притоптал холмы и яруги, возмутил реки и озера, иссушил потоки и болота. А поганого Кобяка из лукоморья, из железных великих полков половецких, словно вихрем вырвал, и пал Кобяк в городе Киеве, в гриднице Святославовой. Тут немцы и венецианцы, тут греки и моравы поют славу Святославу, корят князя Игоря, который погубил богатство на дне Каялы, реки половецкой, русского золота насыпал. Тут Игорь-князь пересел из золотого седла в седло пленника. Уныли забрала стен городских и веселье поникло.
А Святослав смутный сон видел в Киеве на горах. "Этой ночью с вечера накрывали меня, — говорил, — черным погребальным покрывалом на кровати тисовой, черпали мне синее вино, с горем смешанное, сыпали мне на грудь крупный жемчуг из пустых колчанов поганых иноземцев и нежили меня. Уже кровля без князька в моем тереме златоверхом. Всю ночь с вечера серые вороны граяли у Плесньска на лугу, где была дебрь Кияня, и неслись к синему морю".
И сказали бояре князю: "Уже, князь, тоска душу охватила. То ведь слетели два сокола с отчего золотого престола, чтобы добыть город Тмуторокань или хотя бы испить шлемом Дона. Но подрезали соколам крылья саблями поганых, а самих опутали путами железными. Темень наступила на третий день: два солнца померкли, оба багряные столпа погасли и в море погрузились, и с ними оба молодых месяца, Олег и Святослав, тьмою заволоклись. На реке на Каяле тьма свет покрыла: по Русской земле помчались половцы, точно выводок гепардов, и великое ликование пробудили в хинове. Уже одолела хула хвалу; уже разбило насилие волю; уже кинулся Див на землю. Вот и готские красные девы запели на берегу синего моря, звоня русским золотом, воспевают время Бусово, лелеют месть за Шарукана. А мы уже, дружина, напрасно жаждем веселья".
Тогда великий Святослав изронил золотое слово, со слезами смешанное, и сказал: "О дети мои, Игорь и Всеволод! Рано начали вы Половецкую землю мечами разить, а себе славу искать. Но не по чести одолели, не по чести кровь поганую пролили. Ваши храбрые сердца из крепкого булата выкованы и в отваге закалены. Что же сотворили вы моей серебряной седине!
А уже не вижу я власти сильного, и богатого, и обильного воинами брата моего Ярослава с черниговскими боярами, с богатырями, и с татранами, и с шельбирами, и с топчаками, и с ревугами, и с ольберами. Они ведь без щитов, с одними засапожными ножами, кликом полки побеждают, звоня в прадедовскую славу. Но сказали вы: "Помужествуем сами: прошлую славу сами подхватим, а будущую сами поделим". А разве диво, братья, старику помолодеть? Когда сокол возмужает, высоко он птиц взбивает, не даст гнезда своего в обиду. Но вот беда — князья мне не подмога: худо времена обернулись. Вот у Римова кричат под саблями половецкими, а Владимир — под ранами. Горе и тоска сыну Глебову!"
Великий князь Всеволод! Не мыслишь ли ты прилететь издалека, отцовский золотой престол поберечь? Ты ведь можешь Волгу веслами расплескать, а Дон шлемами вычерпать. Если бы ты был здесь, то продавалась бы невольница за ногату, а невольник за резану. Ты ведь можешь и посуху живые копья метать — удалых сыновей Глебовых.
Ты, храбрый Рюрик, и ты Давыд! Не ваши ли воины золочеными шлемами в крови плавали? Не ваша ли храбрая дружина рыкает словно туры, раненные саблями калеными, в поле неведомом? Вступите же, государи, в золотое стремя за обиду нынешнего времени, за землю Русскую, за раны Игоревы, удалого Святославича!
Галицкий Осмомысл Ярослав! Высоко сидишь ты на своем златокованном престоле, подпер горы Угорские своими железными полками, загораживая королю путь, затворив Дунаю ворота, перебрасывая клади через облака, суд свой правя до Дуная. Грозы твои по землям текут, отворяешь Киеву ворота, стреляешь с отцовского золотого престола в султанов за землями. Стреляй же, господин, в Кончака, поганого раба, за землю Русскую, за раны Игоревы, удалого Святославича!
А ты, славный Роман, и ты Мстислав! Храбрые замыслы влекут ваш дух на битву. Высоко летишь ты, Роман, на битву в отваге, точно сокол парящий на ветрах, что стремится птицу в ярости одолеть. Ведь у воинов ваших панцири железные под шлемами латинскими. От них дрогнула земля и многие народы — хинова, литва, ятвяги, деремела и половцы — сулицы свои побросали и головы свои склонили под те мечи булатные. Но уже, князь, Игорю померк солнца свет, а деревья не к добру листву сронили: по Роси и по Суле города поделили. А Игорева храброго полка не воскресить! Дон тебя, князь, кличет и зовет князей на победу. Ольговичи, храбрые князья, уже поспели на брань!
Ингварь и Всеволод и все три Мстиславича — не плохого гнезда соколы! Да не по праву побед захватили себе владения! Где же ваши золотые шлемы, и копья польские, и щиты? Загородите полю ворота своими острыми стрелами за землю Русскую, за раны Игоря, отважного Святославича!
Уже и Сула не течет серебряными струями к городу Переяславлю, и Двина болотом течет для тех грозных полочан под кликом поганых. Один лишь Изяслав, сын Васильков, позвонил своими острыми мечами о шлемы литовские, погубил славу деда своего Всеслава, а сам под червлеными щитами на кровавой траве литовскими мечами погублен был вместе со своим любимцем, на крови, а тот сказал: "Дружину твою, князь, крылья птиц приодели, а звери кровь полизали". Не было тут ни брата Брячислава, ни другого — Всеволода, так один он и изронил жемчужную душу из храброго тела через золотое ожерелье. Приуныли голоса, поникло веселье, трубы трубят городенские.
Ярославовы все внуки и Всеславовы! Опустите же стяги свои, вложите в ножны мечи свои затупившиеся, ибо утратили вы дедовскую славу. Своими крамолами начали вы наводить поганых на землю Русскую, на достояние Всеславово. Из-за усобиц ведь пошло насилие от земли Половецкой!
На седьмом веке Трояновом бросил Всеслав жребий о девице, ему любой. Обманом укрепился он, раздобыл коней и скакнул к городу Киеву, и коснулся древком копья золотого престола киевского. Отскочил от них лютым зверем в полночь из Белгорода, окутанный синей мглой, трижды добился удачи: отворил ворота Новгороду, расшиб славу Ярослава, скакнул волком до Немиги с Дудуток.
На Немиге снопы стелют из голов, молотят цепами булатными, на току жизнь кладут, веют душу от тела. Немиги кровавые берега не добрым посевом были засеяны — засеяны костьми русских сынов.
Всеслав-князь людям суд правил, князьям города рядил, а сам ночью волком рыскал: из Киева до петухов добегал до Тмуторокани, великому Хорсу волком путь перебегал. Ему в Полоцке позвонили к заутрени рано у святой Софии в колокола, а он в Киеве звон тот слышал. Хотя и вещая душа была у него в храбром теле, но часто он от бед страдал. Ему вещий Боян еще давно припевку молвил, смысленный: "Ни хитрому, ни удачливому, ни птице увертливой суда Божьего не миновать!"
О, стонать Русской земле, вспоминая первые времена и первых князей! Того старого Владимира нельзя было пригвоздить к горам киевским, а ныне стяги его стали одни — Рюрика, другие — Давыда, но врозь их полотнища развеваются, врозь копья свистят!
На Дунае Ярославнин голос слышится, кукушкой безвестной рано кукует. "Полечу, — говорит, — кукушкою по Дунаю, омочу шелковый рукав в Каяле-реке, оботру князю кровавые его раны на горячем его теле".
Ярославна рано плачет в Путивле на забрале, причитая: "О ветер, ветрило! Зачем, господин, веешь ты наперекор? Зачем мчишь хиновские стрелы на своих легких крыльях на воинов моего лады? Неужели мало тебе вверху под облаками веять, лелея корабли на синем море? Зачем, господин, мое веселье по ковылю развеял?"
Ярославна рано плачет на забрале города Путивля, причитая: "О Днепр Славутич! Ты пробил каменные горы сквозь землю Половецкую. Ты лелеял на себе насады Святославовы до стана Кобякова. Прилелей, господин, моего ладу ко мне, чтобы не слала я рано к нему слез на море".
Ярославна рано плачет в Путивле на забрале, причитая: "Светлое и тресветлое солнце! Для всех ты тепло и прекрасно, почему же, господине, устремило ты горячие свои лучи на воинов лады? В поле безводном жаждой им луки покоробило, горем им колчаны заткнуло".
Вспенилось море в полуночи; идут тучи вихрями. Игорю-князю Бог путь указывает из земли Половецкой в землю Русскую, к отчему золотому престолу. Погасли вечером зори. Игорь спит, Игорь бодрствует, Игорь мыслью поля мерит от Великого Дона до Малого Донца. В полночь Овлур свистнул коня за рекой — велит князю разуметь: не быть в плену князю Игорю! Кликнул, застучала земля, зашумела трава, всколыхнулись вежи половецкие. А Игорь-князь скакнул горностаем в тростники, белым гоголем — на воду, вспрыгнул на борзого коня, соскочил с него серым волком, и помчался к лугу Донца, и полетел соколом под облаками, сбивая гусей и лебедей к завтраку, и к обеду, и к ужину. Когда Игорь соколом полетел, тогда Овлур волком побежал, сшибая студеную росу: загнали они своих борзых коней.
Донец сказал: "Князь Игорь! Не мало тебе славы, а Кончаку досады, а Русской земле веселья!" Игорь в ответ: "О Донец! Не мало тебе величия, лелеявшему князя на волнах, расстилавшему зеленую траву на своих серебряных берегах, укрывавшему его теплыми туманами под сенью зеленых деревьев. Стерег ты его гоголем на воде, чайками на струях, чернядями в воздухе". Не такая, говорят, река Стугна: злую струю имея, поглотив чужие ручьи и потоки, расширилась к устью и юношу князя Ростислава скрыла на дне у темного берега. Плачет мать Ростислава по юноше князе Ростиславе. Уныли цветы от жалости, а деревья в тоске к земле приклонились.
То не сороки застрекотали — по следу Игоря рыщут Гзак с Кончаком. Тогда вороны не граяли, галки приумолкли, сороки не стрекотали, только полозы ползали. Дятлы стуком путь к реке показывают, соловьи веселыми песнями рассвет предвещают. Молвит Гзак Кончаку: "Если сокол к гнезду летит — расстреляем соколенка своими золочеными стрелами". Говорит Кончак Гзаку: "Если сокол к гнезду летит, то опутаем мы соколенка красной девицей". И сказал Гзак Кончаку: "Если опутаем его красной девицей, не будет у нас ни соколенка, ни красной девизы, и будут нас птицы бить в поле Половецком".
Сказали Боян и Ходына Святославовы, песнотворцы старого времени Ярославова, Олега кагана любимцы: "Тяжко ведь голове без плеч, горе и телу без головы". Так и Русской земле без Игоря.
Солнце светится на небе — Игорь-князь в Русской земле. Девицы поют на Дунае — вьются голоса через море до Киева. Игорь едет по Боричеву к святой Богородице Пирогощей. Страны рады, города веселы.
Спев песнь старым князьям, потом — молодым петь! Слава Игорю Святославичу, Буй Туру Всеволоду, Владимиру Игоревичу! Здравы будьте, князья и дружина, сражаясь за христиан с погаными полками! Князьям слава и дружине!
Аминь!

 

Повесть о Горе-Злочастии
(не известный автор)

«Повесть о Горе-Злочастии» — поэтический памятник ХVII в. Неизвестный автор ярким, эмоциональным языком отражает вечную тему — проблему отцов и детей, как бы сопереживая злоключениям заблудшего молодца.
Современному читателю отдельные обороты могут показаться несколько тяжеловесными и излишне нравоучительными, но не будем забывать, когда была написана «Повесть о Горе-Злочастии». Для нас важно другое — автор сумел создать живой образ своего героя, рассказать о его печальной судьбе. К сожалению, многие пороки того далекого времени не только сохранились, но и преумножились в наше время.
«Повесть о Горе-Злочастии» сохранилась в единственном списке ХVII в. и хранится в Государственной публичной библиотеке им. М.Е.Салтыкова-Щедрина.

ПОВЕСТЬ О ГОРЕ-ЗЛОЧАСТИИ
Повесть о Горе и Злочастии,
как Горе-Злочастие довело молотца
во иноческий чин

Изволением Господа Бога и Спаса нашего
Иисуса Христа вседержителя
от начала века человеческаго.
А в начале века сего тленнаго
сотворил Бог небо и землю,
сотворил Бог Адама и Евву,
повелел им жити во святом раю,
дал им заповедь Божественну:
не повелел вкушати плода винограднаго
от едемскаго древа великаго.
Человеческое сердце немысленно и неуимчиво:
прелстилъся адам со Еввою,
позабыли заповедь Божию,
вкусили плода винограднаго
от дивнаго древа великаго.
И за преступление великое
Господь Бог на них разгневался,
и изгнал Бог Адама со Еввою
из святаго раю из едемскаго,
и вселил их на землю на нискую,
благословил их раститися-плодитися
и от своих трудов велел им сытым быть, от земных плодов.
Учинил Бог заповедь законную:
велел он браком и женитбам быть
для рождения человеческаго и для любимых детей.
Ино зло племя человеческо:
вначале пошло непокорливо,
ко отцову учению зазорчиво,
к своей матери непокорливо
и к советному другу обманчиво.
А се роди пошли слабы, добру убожливи
а на безумие обратилися
а учели жить в суете и в неправде,
в ечерине великое,
а прямое смирение отринули.
И за то на них Господь Бог разгневался, —
положил их в напасти великия,
попустил на них скорби великия
и срамныя позоры немерныя,
безживотие злое, сопостатныя находы,
злую немерную наготу и босоту,
и безконечную нищету и недостатки последние,
все смиряючи нас, наказуя
и приводя нас на спасенный путь.
Тако рождение человеческое от отца и от матери.
Будет молодец уже в разуме, въ беззлобии,
и возлюбили его отец и мать,
учить его учали, наказывать,
на добрыя дела наставлять:
"Милое ты наше чадо,
послушай учения родительскаго,
ты послушай пословицы добрыя,
и хитрыя, и мудрыя,
не будет тебе нужды великия,
ты не будешь въ бедности великой.
Не ходи, чадо, в пиры и в братчины,
не садися ты на место болшее,
не пей, чадо, двух чар за едину,
еще, чадо, не давай очам воли,
не прелщайся, чадо, на добрых красных жен,
отеческия дочери.
Не ложися, чадо, в место заточное,
не бойся мудра, бойся глупа,
чтобы глупыя на тя не подумали,
да не сняли бы с тебя драгих порт,
не доспели бы тебе позорства и стыда великаго
и племяни укору и поносу безделнаго.
Не ходи, чадо, х костарем и корчемникам,
не знайся, чадо, з головами кабацкими,
не дружися, чадо, зъ глупыми, немудрыми,
не думай украсти-ограбити,
и обмануть-солгать, и неправду учинить.
Не прелщайся, чадо, на злато и сребро,
не збирай богатства неправаго,
не буди послух лжесвидетелству,
а зла не думай на отца и матерь
и на всякого человека,
да и тебе покрыет Бог от всякого зла.
Не безчествуй, чадо, богата и убога,
а имей всех равно по единому.
А знайся, чадо, с мудрыми,
и с разумными водися,
и з други надежными дружися,
которыя бы тебя злу не доставили".
Молодец был в то время се мал и глуп,
не в полном разуме и несовершен разумом:
своему отцу стыдно покоритися
и матери поклонитися,
а хотел жити, как ему любо.
Наживал молодец пятьдесят рублев,
завел он себе пятьдесят другов.
Честь его яко река текла.
Друговя к молотцу прибивалися,
в род-племя причиталися.
Еще у молотца был мил надежен друг,
назвался молотцу названой брат,
прелстил его речми прелесными,
зазвал его на кабацкой двор,
завел ево в ызбу кабацкую,
поднес ему чару зелена вина
и крушку поднес пива пьянова;
сам говорит таково слово:
"Испей, ты братец мой названой,
в радость себе, и в веселие, и во здравие.
Испей чару зелена вина,
запей ты чашею меду сладково!
Хошь и упьешься, братец, допьяна,
ино где пил, тут и спать ложися.
Надейся на меня, брата названова, —
я сяду стеречь и досматривать.
В головах у тебя, мила друга,
я поставлю крушку ишему сладково,
вскрай поставлю зелено вино,
близ тебя поставлю пиво пьяное,
зберегу я, мил друг, тебя накрепко,
сведу я тебя ко отцу твоему и матери!"
В те поры молодец понадеяся
на своего брата названого, —
не хотелося ему друга ослушатца:
принимался он за питья за пьяныя
и испивал чару зелена вина,
запивал он чашею меду слатково,
и пил он, молодец, пиво пьяное,
упился он без памяти
и где пил, тут и спать ложился,
понадеялся он на брата названого.
Как будет день уже до вечера,
а солнце на западе,
от сна молодец пробужаетца,
в те поры молодец озирается:
а что сняты с него драгие порты,
чары и чулочки — все поснимано,
рубашка и портки — все слуплено,
и вся собина у его ограблена,
а кирпичек положен под буйну его голову,
он накинут гункою кабацкою,
в ногах у него лежат лапотки-отопочки,
в головах мила друга и близко нет.
И вставал молодец на белыи ноги,
учал молодец наряжатися:
обувал он лапотки,
надевал он гунку кабацкую,
покрывал он свое тело белое,
умывал он лице свое белое.
Стоя молодец закручинился,
сам говорит таково слово:
"Житие мне Бог дал великое, —
ясти-кушати стало нечево!
Как не стало денги, ни полуденги,
так не стало ни друга не полдруга,
род и племя отчитаются,
все друзи прочь отпираются".
Стало срамно молотцу появитися
к своему отцу и матери,
и к своему роду и племяни,
и к своим прежним милым другом.
Пошел он на чюжу страну, далну, незнаему,
нашел двор, что град стоит,
изба на дворе, что высок терем,
а в ызбе идет велик пир почестен,
гости пьют, ядят, потешаются.
Пришел молодец на честен пир,
крестил он лице свое белое,
поклонился чудным образом,
бил челом он добрым людем
на все четыре стороны.
А что видят молотца люди добрые,
что горазд он креститися,
веден он все по писанному учению, —
емлют его люди добрыя под руки,
посадили ево за дубовый стол,
не в болшее место, не в меншее, —
садят ево в место среднее,
где седят дети гостиные.
Как будет пир на веселие,
и все на пиру гости пьяны-веселы,
и седя все похваляютца;
молодец на пиру невесел седит,
кручиноват, скорбен, нерадостен,
а не пьет, ни ест он, ни тешитца,
и не чем на пиру не хвалитца.
Говорят молотцу люди добрыя:
"Что еси ты, доброй молодец,
зачем ты на пиру невесел седиш,
кручиноват, скорбен, нерадостен,
ни пьешь ты, ни тешышся,
да ничем ты на пиру не хвалишся?
Чара ли зелена вина до тебя не дохаживала,
или место тебе не по отчине твоей,
или малые дети тебя изобидили,
или глупыя люди немудрыя
чем тебе, молотцу, насмеялися,
или дети наши к тебе неласковы?"
Говорит им, седя, доброй молодец:
"Государи вы, люди добрыя!
Скажу я вам про свою нужду великую,
про свое ослушание родителское,
и про питье кабацкое,
про чашу медвяную,
про лестное питие пьяное.
Яз как принялся за питье за пьяное,
ослушался яз отца своего и матери, —
благословение мне от них миновалося;
Господь Бог на меня разгневался
и на мою бедность вели великия
многия скорби неисцелныя
и печали неутешныя,
скудость и недостатки, и нищета последняя.
Укротила скудость мой речистой язык,
изъсушила печаль мое лице и белое тело.
Ради того мое сердце невесело,
а белое лице унынливо,
и ясныя очи замутилися;
все имение и взоры и у мене изменилися,
отечество мое потерялося,
храбрость молодецкая от мене миновалася.
Государи вы, люди добрыя!
Скажите и научите,
как мне жить, на чюжей стороне, в чюжих людех,
и как залести мне милых другов?"
Говорят молотцу люди добрыя:
"Доброй еси ты и разумный молодец!
Не буди ты спесив на чюжей стороне,
покорися ты другу и недругу,
поклонися стару и молоду,
а чюжих ты дел не объявливай,
а что слышишь или видишь, не сказывай,
не лсти ты межь други и недруги,
не имей ты упатки вилавыя,
не вейся змиею лукавою,
смирение ко всем имей и ты с кротостию,
держися истинны с правдою, —
то тебе будет честь и хваля великая.
Первое тебе люди отведают
и учнут тя чтить и жаловать
за твою правду великую,
за твое смирение и за вежество,
и будут у тебя милыя други,
названыя братья надежныя".
О оттуду пошел, пошел молодец на чюжу сторону,
и учал он жити умеючи.
От великаго разума
наживал он живота болшы старова,
присмотрил невесту себе по обычаю —
захотелося молотцу женитися.
Средил молодец честен мир
отчеством и вежеством,
любовным своим гостем и другом бил челом.
И по грехом молотцу
и по Божию попущению,
а по действу дияволю, —
пред любовными своими гостми и други
и назваными браты похвалился.
А всегда гнило слово похвалное,
похвала живет человеку пагуба.
"Наживал-де я, молодец,
живота болши старова!"
Подслушало Горе-Злочастие
хвастанье молодецкое,
само говорит таково слово:
"Не хвались ты, молодец, своим счастием,
не хвастай своим богатеством!
Бывали люди у меня, Горя,
и мудряя тебя и досужае,
и я их, Горе, перемудрило,
учинися им злочастие великое,
до смерти со мною боролися,
во злом злочастии позорилися,
не могли у меня, Горя, уехати,
и сами они во гроб вселились,
от мене накрепко они землю накрылись,
босоты и наготы они избыли,
и я от них, Горе, миновалось,
а злочастие на их въ могиле осталось.
Еще возграяло я, Горе,
к иным привязалось,
а мне, Горю и Злочастию, не впусте же жить —
хочю я, Горе, в людех жить
и батагом меня не выгнонить.
А гнездо мое и вотчина во бражниках!"
Говорит серо Горе-горинское:
"Как бы мне молотцу появитися?"
Ино зло то Горе излукавилось,
во сне молодцу привидялось:
"Откажи ты, молодец, невесте своей любимой —
быть тебе от невесты истравлену,
еще быть тебе от тое жены удавлену,
из злата и сребра бысть убитому!
Ты пойди, молодец, на царев кабак,
Не жали ты, пропивай свои животы,
а скинь ты платье гостиное,
надежи ты на себя гунку кабацкую,
кабаком то Горе избудетца,
да то злое Злочастие останетца:
за нагим-то Горе не погонитца,
да никто к нагому не привяжетца,
а нагому-босому шумить розбой".
Тому сну молодец не поверовал.
Ино зло то Горе излукавилось,
горе архангелом Гавриилом молотцу
по-прежнему явилося,
еще вновь Злочастие привязалося:
"Али тебе, молодец, неведома
нагота и босота безмерная,
легота-безпроторица великая?
На себя что купить, то проторится,
а ты, удал молодец, и так живешь.
Да не бьют, не мучат нагих-босых
и из раю нагих-босых не выгонят,
а с тово свету сюды не вытепут,
да никто к нему не привяжется,
а нагому-босому шумить розбой!"
Тому сну молодец он поверовал,
сошел он пропивать свои животы,
а скинул он платье гостиное,
надевал он гунку кабацкую,
покрывал он свое тело белое.
Стало молотцу срамно появитися своим милым другом.
Пошел молодец на чужу страну, далну, незнаему.
На дороге пришла ему быстра река,
за рекою перевощики,
а просят у него перевозного,
ино дать молотцу нечево,
не везут молотца безденежно.
Седит молодец день до вечера,
миновался день до вечера, ни дообеднем,
не едал молодец ни полу куса хлеба.
Вставал молодец на скоры ноги,
стоя, молодец закручинился,
а сам говорит таково слово:
"Ахти мне, Злочастие горинское!
До беды меня, молотца, домыкало:
уморило меня, молотца, смертью голодною, —
уже три дни мне были нерадошны,
не едал я, молодец, ни полу куса хлеба.
Ино кинусь я, молодец, в быстру реку —
полощь мое тело, быстра река,
ино еште, рыбы, мое тело белое!
Ино лутчи мне жития сего позорного,
уйду ли я, я у Горя злочастного?"
И в тот час у быстри реки
скоча Горе из-за камени:
босо-наго, нет на Горе ни ниточки,
еще лычком Горе подпоясано.
Богатырским голосом воскликало:
"Стой ты, молодец,
меня, Горя, не уйдеш никуды!
Не мечися в быстру реку,
да не буди в горе кручиноват, —
а в горе жить — некручинну быть,
а кручинну в горе погинути!
Спамятуй, молодец, житие свое первое,
и как тебе отец говорил,
и как тебе мати наказывала!
О чем тогда ты их не послушал?
Не захотел ты им покоритися,
постыдился им поклонитися,
а хотел ты жить, как тебе любо есть.
А хто родителей своих на добро учения не слушает,
того выучу я, Горе злочастное,
не к любому он учнет упадывать,
и учнет он недругу покарятися".
Говорит Злочастие таково слово:
"Покорися мне, Горю нечистому,
поклонися мне, Горю, до сыры земли,
а нет меня, Горя, мудряя на сем свете,
и ты будеш перевезен за быструю реку,
напоят тя, накормят люди добрыя".
А что видит молодец неменучюю,
покорился Горю нечистому,
поклонился Горю до сыры земли.
Пошел-поскочил добрый молодец
по круту по красну по бережку,
по желтому песочику.
Идет весел, некручиноват,
утешил он Горе-Злочастие,
а сам идучи думу думает:
"Когда у меня нет ничево,
и тужить мне не о чем!"
Да еще молодец некручиноват
запел он хорошую напевочку
от великаго крепкаго разума:
"Безпечална мати меня породила,
гребешком кудрецы розчесывала,
драгими порты меня одеяла
и отшед под ручку посмотрила, —
хорошо ли мое чадо в драгих портах?
А въ драгих портах чаду и цены нет!
Как бы до веку она так пророчила!
Ино я сам знаю и ведаю,
что не класти скарлату без мастера,
не утешыти детяти без матери,
не бывать бражнику богату,
не бывать костарю въ славе доброй.
Завечен я у своих родителей,
что мне быти белешенку,
а что родился головенкою".
Услышали перевощики молодецкую напевочку,
перевезли молотца за быстру реку,
а не взели у него перевозного,
напоили-накормили люди добрыя,
сняли с него гунку кабацкую,
дали ему порты крестьянские.
Говорят молотцу люди добрыя:
"А что еси ты, доброй молодец,
ты поди на свою сторону,
к любимым честным своим родителем,
ко отцу своему и к матери любимой,
простися ты с своими родители,
со отцем и материю,
возми от них благословение родителское".
И оттуду пошел молодец на свою сторону.
Как будет молодец на чистом поле,
а что злое Горе напередь зашло,
на чистом поле молотца въстретило,
учало над молодцем граяти,
что злая ворона над соколом.
Говорить Горе таково слово:
"Ты стой, не ушел, доброй молодец!
Не на час я к тебе, Горе злочастное, привязалося,
хошь до смерти с тобою помучуся!
Не одно я, Горе, еще сродники,
а вся родня наша добрая,
все мы гладкие, умилныя,
а кто в семю к нам примешается,
ино тот между нами замучится,
такова у нас участь и лутчая.
Хотя кинся во птицы воздушныя,
хотя в синее море ты пойдешь рыбою,
а я с тобою пойду под руку под правую".
Полетел молодец ясным соколом,
а Горе за ним белым кречатом.
Молодец полетел сизым голубем,
а Горе за ним серым ястребом.
Молодец пошел в поле серым волком,
а Горе за ним з борзыми выжлецы.
Молодец стал в поле ковыл-трава,
а Горе пришло с косою вострою,
да еще Злочастие над молотцем насмиялося:
"Быть тебе, травонка, посеченой,
лежать тебе, травонка, посеченой
и буйны ветры быть тебе развеяной!"
Пошел молодец в море рыбою,
а Горе за ним с щастыми неводами,
еще Горе злочастное насмеялося:
"Быть тебе, рыбонке, у бережку уловленой,
быть тебе да и съеденой,
умереть будет напрасною смертию!"
Молодец пошел пеш дорогою,
а Горе под руку под правую,
научает молотца богато жить,
убити и ограбить,
чтобы молотца за то повесили
или с каменем в воду посадили.
Спамятует молодец спасенный путь,
и оттоле молодец в монастырь пошел постригатися,
а Горе у святых ворот оставается,
к молотцу впредь не привяжетца.
А сему житию конец мы ведаем.
Избави, Господи, вечныя муки,
а дай там, Господи, светлый рай.
Во веки веков. Аминь.


Симеон Полоцкий
1629—1680

Самуил Емельянович Петровский-Ситнианович (Симеон — монашеское имя) родился в Полоцке. В Москву переехал в 1664 г. и получил прозвище Полоцкий. Симеон был образованнейшим человеком, имел большую личную библиотеку, собственную типографию. Был учителем детей царя. Постоянно занимался просветительской и богословской деятельностью.
Поэтическим творчеством Симеон Полоцкий увлекался с юношеского возраста. Но и в зрелые годы «рифмотворению» он придавал особое значение. В 1678 г. Симеон издает сборник своих стихов «Вертоград многоцветный» (вертоград — сад).
Современному читателю многое в этих стихах может показаться тяжеловесным и излишне нравоучительным, но вместе с тем это уникальное живое свидетельство духа того времени.

ИЗ "ВЕРТОГРАДА МНОГОЦВЕТНОГО"

Купецтво

Чин купецкий без греха едва может быти,
на многи бо я злобы враг обыче лстити;
Изряднее лакомство в купцех обитает,
еже в многия грехи оны убеждает.
Во первых, всякий купец усердно желает,
малоценно да купит, драго да продает.
Грех же есть велий драгость велию творити,
малый прибыток леть есть без греха строити.
Вторый грех в купцех часто есть лживое слово,
еже ближняго в вещех прелстити готово.
Третий есть клятва во лжу, а та умноженна,
паче песка на брезе морстем положенна.
Четвертый грех татбою излише бывает,
таже в мире в мерилех часто ся свершает, —
Ибо они купуют во меру велику,
а внегда продаяти, ставят не толику.
Инии, аще меру и праву имеют,
но не право мерити вся вещы умеют.
Инии хитростию вещы отягчают,
мочаще я, неции худые мешают.
А вся сия без греха немощна суть быти,
яко Бог возбраняет сих лукавств творити.
Пятый есть грех: неции лихоимства деют,
егда цену болшити за время умеют;
Елма бо мзды чрез время неко ожидают,
тогда цену вящшую в куплях поставляют.
Шестый грех, егда куплю являют благую,
потом лестно ставляют ину вещь худую.
Седмый грех, яко порок вещы сокрывают,
вещь худую за добру купующым дают.
Осмый, — яко темная места устрояют,
да худыми куплями ближния прелщают.
Да во темности порок купли не узрится
и тако давый сребро в купли да прелстится.
О сынове тмы люты! Что сия творите?
Лстяще ближния вашы, сами ся морите.
В тму кромешную за тму будете ввержени,
от света присносущна вечно отлучени!
Отложите дела тмы, во свете ходите,
да взидете на небо, небесно живите.

Началник

Блаженна страна и град той блаженный,
в них же началник благий поставленный,
Горе же граду и стране бывает,
юже началник не благ управляет;
Гнев тамо Божий, где начало злое,
милость тогожде, идеже благое.
Да будет же благ, должен есть хранити,
яже аз хощу сим словом явити.
Перва начална сия добродетель, —
благочестия да будет хранитель.
С благодарствием о всех Богом данных,
сану приличных, многими желанных.
Живущ же тако, Богом снабдеваем
бывает, правим, от бедств защищаем;
И яко Бога он выну говеет
от подначалных точну честь имеет,
Вторая сану началных прилична
есть добродетель, в мире не обычна:
Та смирение есть Божественное,
Христом Господем в конец храненное;
Имать началник в памяти держати,
яко не в веки будет обладати;
Смерть бо пришедши хочет власть отяти,
с прочими людми во персти сравняти.
Третия властей добротворение,
еже хранити им разсуждение
Во всяких делех, а не уповати
на един свой ум, выну вопрошати
Умных совета: тако бо вершити
благо вся мощно, а не грешити.
Очеса лучше видят, неже око,
никто о себе да держит высоко;
В мнозе совете есть спасение,
в едином уме поползновение.
Четвертая есть добродетель властей:
правду хранити, блюсти от напастей
Подчиненныя и чести даяти
достойным, а не на злато смотряти;
Равно судити мала и велика
на лице зрящым прещает владыка,
Не яко сеть им закон да бывает,
юже не крепку паук соплетает;
Та бо животно мало уловляет,
болшее — сети самыя терзает.
Не суди тако, но един суд буди
всем иже в единой суть области люди.
Пятая — крепость прилична владущым,
не склонным быти к прелесть глаголющым,
Ниже златыми вериги влеченным
быти, ни другов прошенми прелщенным.
Шестая — кротость и приступность буди,
за ню же Господь возлюбит и люди,
Яко Мойсея кротка Бог любяше
и во всех нуждах ему помогаше.

Разбойник

Морский разбойник, Дионид реченный,
от Александра царя вои хищенный,
Егда от царя вопрошаем бяше,
вскую на мори разбои творяше,
Отвеща: "Яко едным разбиваю
кораблем, за то злу титлу ношаю.
Разбойника мя люди именуют,
тебе же царя обычно титулуют,
Яко многими полки брань твориши
морем, землею, вся люди плениши.
Аще то правда, изволи судити,
потом же мене по делом казнити".
Царь, слышав ответ, дерзости дивися,
обаче сердцем нань не разъярися
Обличение оному простил есть,
близ правды быти слово разсудил есть.
Увеща токмо разбоя престати,
паче же честно с враги воевати.

Неблагодарствие

Филиппу Макидонску воин любый бяше,
иже в некое время кораблем плаваше;
Случижеся кораблю сокрушенну быти
и воину живому ко брегу приплыти.
Его же македонин некий в дом приял есть,
честно, угодно чрез дни три десят питал есть.
По сих во путь отпусти, дав доволно хлеба
и чесого либо в путь бе ему потреба.
Воин с клятвами рече: "Елма с царем буду
беседуяй, благих ти никако забуду,
Яже изволил еси ты ми сотворити,
бедника обнищавша обилно чредити".
Возвращжеся в отечество, к царю припущенный
и прежния милости онем сподобленный,
О корабли съкрушенном часто глаголаше
и плавание на дсце свое поминаше.
О странноприемце же ни мало явил есть,
паче же пакость ему люту сотворил есть:
Ибо умолил царя, да ему дарует,
еже македонин ов село державствует.
О, треклята воина! Клятву преступил есть
и за благодать мужа злобу сотворил есть.
Но мало веселися, ибо весть приял есть
муж ов о его злобе и к царю писал есть
Писание молебно, дело извещая
и како за благодать воин творит злая.
Царь прочет писание, велми удивися,
на неблагодарнаго мужа разъярися.
И познав его злобу, веле крепость дати
македонину, еже село си держати.
Воина же безчестно веле обнажити
и на плещех огненну печать положити,
Изображшу: "Се странник безблагодарственный!
Тако имения бе и чести лишенный".
О, аще бы такия ныне знаменати,
не стало бы у купцев желез на печати!

Пиянство

Человек некий винопийца бяше,
меры в питии хранити не знаше,
Темже многожды повнегда упися,
в очию его всяка вещь двоися.
В едино время прииде до дому
и вся сугуба зрешася оному.
Име два сына, иже предстояста,
ему четыри во очию стаста.
Он нача жену абие мучити,
да бы ей правду хотела явити,
Когда два сына новая родила
и с коим мужем она приблудила.
Жена всячески его увещаше,
вино виновно быти сказоваше.
Но он никако хоте веры яти,
муку жестоку нача умышляти;
Взял есть железо, огнем распаляше,
ко жене бедней жестоко вещаше:
"Аще ты инем мужем не блужденна,
сим не будеши огнем опаленна;
Аще же с инем блуд еси творила,
имать ожещи тя огненна сила".
Бедная жена в люте беде бяше,
обаче умно к нему глаголаше:
"Рада железо огненное взяти,
невинность мою тебе показати,
Токмо потщися своею рукою
подати оно ты на руку мою".
А все железо распаленно бяше,
чесо пияный во ум не прияше.
Ятся железа, люте опалися,
болезни ради в мале отрезвися.
И се два сына точию видяше,
невинность жены, свои вину знаше;
Срамом исполнен, во печали был есть
и прощения у жены просил есть,
Тако пиянство ум наш помрачает; —
всяк убо того верный да гонзает.

Честь

Родителей на сына честь не прехождает,
аще добродетелей их не подражает.
Лучше честь собою комуждо стяжати,
нежели предков си честию сияти.

 

Карион Истомин
середина XVII г. — конец 1720 г.


Страничка из «Букваря». Портрет Истомина не сохранился

О Карионе Истомине сохранились весьма скупые сведения (даже точные даты жизни не известны): служил справщиком (редактором) Печатного Двора, в 1698 г. назначен начальником типографии. Одновременно Истомин был придворным поэтом.
Наряду с поэтическим творчеством занимался просветительской деятельностью. Истомин — автор «Букваря», по которому обучались грамоте многие поколения россиян.
Карион Истомин вписал заметную страницу в литературную летопись времен. Наиболее известно его поэтическое сочинение «Домострой», которое отражает не только особенность ушедшей эпохи, но и особую специфику культурно-бытовых отношений в России.

ДОМОСТРОЙ

Сию дщицу взяв в десницу,
чти и помни стихи словни,
мал и старый в разум правый.

1
О человецы вси и юныя дети!
Потщитеся вы благий нрав имети,
Учения зде краткаго внемлите,
честь себе, славу и Бозе восплодите.
Умнословна бо душа в человеце,
учитися долг всяк в своем веце.
Аще же свята нрава та навыкнет,
повсюду Богу песнь сладку воскликнет.
Кто не радеет, не делавш ленится,
за безчинство той и бити годится,
Да не навыкнет душа та измлада
всякой срамоты и греховна яда.

2
От сна скоро встав, яко сотворенный,
Бога помяни, яко в то вчиненный.
Крест свят образуй на себе рукою,
моли же и зри творца пред тобою.
Елико мощно, держи ум и мысли,
сует к соблазну в то время не числи.
С молитвою же умыйся, одейся,
главу почесав, мый уста, не смейся;
И родителем чинно поклонися,
приятством ко всем в дому си явися.
Дева ли, отрок сице не содеет,
ударений седмь за то возъимеет.
Поклонов 30
3
Кто кому вчинен в должности служити,
готовность тщися в требство сотворити.
Светилник горящ в храме уготови,
обувь, одежду держав, не многослови;
Воду, платенцо, лахань же и мыло
умыти лице неси, чисто б было.
Гребень, зерцало подаждь господину,
да сотворит он по своему чину.
В храмине вещи по местом убрати,
везде пыль и сор добре уметати.
Человек, сего дела не хранящий,
пять ударений да будет терьпящий.
Поклонов 20

4
Непраздну быти юну подобает,
всякий приличну делу да внимает.
В доме, в торгу, в вотчине, в приказе, —
ремесло свое твори во указе,
Лицем и сердцем являтися благо,
никто же давай знати в себе злаго,
Но во всем честность буди показуя,
не произноси скверна слова буя.
В подменство не дадь на тебе порока,
в воздержании блюди твоя ока.
Ленив, небрег — се восприимет раны,
в ученье десять будут ему даны.
Поклонов 50

5
Ити по пути, кому где належит,
во убрании всяк чин свой да держит,
Господин и раб, госпожа и рабыня,
ход свой сотворяй, очей не раскиня.
Руками не машь, не прыскай ногами,
не стой на пути, где ждут тя часами.
Срелся кто честен знаемь, — поклонися,
дело, ответ взяв, в дом скоро вратися;
И что несеши, блюди то сохранно,
да недбалством ти не будет попрано.
В сем не радев юн, какова ли чина,
тому по делу дает семь ран хворостина.
Поклонов 40

6
Домовладыкам когда час обеда,
служащым блюсти чиннаго в нем следа:
Осмотрети стол, скатерть белу слати,
хлеб, соль и лжицы, тарели собрати,
Ножи и вилки с платы разложити,
воды принести руки измыти.
Ястие на стол стави благочинно,
сосуды чисты имей неповинно,
Сткляницы, чашы с питием готовы
смотри давати господскими словы.
Несмотрелива душа сего дела
ударений пять да бы возъимела.
Поклонов 25

7
Кто ясти имать, достоит внимати:
молитву прежде тщися Богу воздати,
Кушай по малу, чего доведется,
поядши испий, егда поднесется.
Брашны, питием юн не тяготися,
словом, вежством всем честен явися.
Не обращайся легкомысленно вскоре,
при честных людех не глаголи в споре
И не разгребай на блюде рукою,
не обляжь на стол, не колышь ногою.
Презревшу си, удара три дати,
да не смеяся будет срам зевати.
Поклонов 15

8
По обеде же никто буди пиан,
ниже чем любо небрежно облиян.
С стола собери всякы на нем вещы,
на помост костей и кусков не мещы,
Ядьми жирными кого не помажи
и с свещей на стол не покладывай сажи.
Вся орудия разнеси по местом,
в вечерю буди где взяти извеством.
Ясти ввечеру твори службу тако:
вещы, кушанье чисто неси всяко.
Се небрегущий восприимет казни
ударений шесть, впредь ради боязни.
Поклонов 35

9
Провождати день за полезным делом,
тще не гуляти мыслию и телом, —
Душеумней жизнь нравами святыми,
во чистых мыслех молбами частыми,
Благочестие держи христианско,
учися наук свободных гражданско.
Христианских бо детей се порода
не лишатися в церковь святу хода.
Славити за все соборне долг Бога,
без нуждь не оставь тамо умна слога.
Кто всеусердно сему не прилежит,
двадесяти ран той да не избежит.
Поклонов 100

10
Пришед к вечеру, осмотри все в доме,
чтобы от кого не было в погроме.
Светилник с светом где требно постави,
щипцы, мракуль, должн чин весь исправи.
Аще кушанье в вечер имать быти,
не сонливо тщися господам служити.
Изуй сапоги, снеси и онучи,
ризы дав в место, людем не докучи.
Стели постелю, положь одеяло
и возглавие, что ложе прияло.
Не сотворь служай сего господину,
приимет слово, рану не едину.
Поклонов 50

11
Во всем исправя указную службу,
не ходи с двора в неподобну дружбу,
Ядши, почивай во месте обычном,
готов к вопросу будь в деле приличном.
Во дни и в нощи спати человеку
токмо шесть часов, — не утратит веку.
В многоястии, в пьянстве дней не знают,
вредно здравие люди провождают.
А и господски да кушав пьют дети
легки снедь, питье, чтоб здрав сон имети.
Опасность добре всяк себе стяжи,
писание сотворь, брани ран бежи.
Поклонов двесте

12
Еще и сие юнии да знают:
шапкою носа да не отирают,
И одежд своих честными руками
поглаживати перестанут сами.
Очи, нос, уста отирати платом,
в посмех не молвити с отцем и братом.
Мокроты своей пред кем не поверзи,
отвратясь, притри, никого тем мерзи.
В постели уды срамны прикрывай,
и спи на боках, честно везде бывай.
Аще кто о сем глупостию воздремлет,
всегда по пяти ударов да вземлет.
Поклонов 150

13
Но и возрастным юных назирати,
ради отрады дать время играти.
Игра же детем приличная буди,
да не вредятся очи их и груди:
Мечик и кубарь, городи и клетки,
бегают, плетут, ловят, мещут сетки,
Костми и карты в денги возбранити,
за кратбу лаяв, всегда тыя бити.
Меж себе и с кем те да не бранятся,
без всякаго зла кротки да творятся.
За срамны слова и всяко безчинство
и старому знать осмь ран не в единство.
Поклонов 300

14
Наук изрядством Карион дети вся дарит,
в приятность иеромонах и старым говорит
Истомин, чтоб благоумни все того смотрели,
науку и страх в должности имели.
Ударений кто дати не восхощет,
винный, поклоны творя, да не ропщет.
Душеспасенно всем обучение,
в домовом, ратном деле строение.
Измлада бо кто сего не научится,
разумна суща везде быти приходится.
В противность смысла людем война, рати,
в Бозе надежда безстрастием стати.

Карион хуждший хотящым словеса
иеромонах Истомин написа
Седмь тысящь двесте четвертаго лета
генваря луны мирозданна света
Сие издадеся.
<Январь 1696>

 

Феофан Прокопович
1681—1736

Виднейший религиозный, государственный и литературный деятель начала XVIII в. Близкий соратник Петра I. Талантливый писатель и поэт.
Феофан Прокопович родился в семье киевского мещанина. Образование получил в Киево-Могилянской академии. Учился в Риме. По возвращении в Россию принял монашество и преподавал в Киевской академии.
Прокопович был представлен царю в 1706 г. в Киеве перед Полтавской битвой. Сопровождал Петра в Прутском походе. В 1715 г. Прокопович был вызван царем в Петербург и назначен епископом в Псков. Став архиепископом, он фактически возглавлял синод.
Прокопович создал различные произведения: юридические и законодательные — «Духовный регламент», «Правда воли монаршей», предисловие к «Морскому уставу», педагогические — «Первое учение отрокам», научно-теоретические — «De arte poetica», художественные — трагикомедия «Владимир», «Епиникион» и др.
Феофан Прокопович внес особый вклад в историю русской литературы, как один из зачинателей русского классицизма, он был учителем А.Кантемира и предшественником М.В.Ломоносова.
Несомненный интерес представляет его поэтическое творчество, как образец особого восприятия мира той далекой эпохи. Любопытно, что в душе сурового государственного и церковного деятеля жило глубокое лирическое начало.

ИЗ "ЕПИНИКИОНА"

Летит Свей, летит купно зменник неистовий!
Камо духом бесовским бежиши носимий,
Студе веку нашего, вреде нестерпимий?
На отца отечествия мещеши меч дерзкий.
О племя ехиднино! О изверже мерзкий!
Забыв любовь отчую и презрев самаго
Твердый закон естества; обаче се благо,
Яко скорий есть на казнь, косний сий на дело.
Бежете, скорой мести требе, скорой зело.
Но и зде непостоян злий зменник явися,
Зменник царю и Марсу; егда бо открися
Поле бою страшного, не токмо входити
Во ратний огнь, но ниже издалече зрити
Не дерзну; но сугуб студ прият место рани.

Не постоян во вере — трепетен во брани!
Зрем же, что и Свей дерзкий силою своею
Успе храброй России, боряся со нею?
Блесну огнем все поле, многие во скоре
Излетеша молния. Не таков во море
Шум слышится, егда ветр на ветр ударяет,
Ниже тако гром с темних облаков рикает,
Яко гремят арматы — и гласом, и страхом,
И уже день помрачи дым, смешен со прахом.
Страшное блистание, страшный и великий
Град падает железный: обаче толикий
Страх не может России сил храбрых сотерти,
Не боится, не радит о видимой смерти.
Но егда тя, о царю! о воине сильный!
Узре посреде огня, объят я страх зильный,
Вострепета и крайней убояся страсти,
Дабы в едином лицу всем не пришло пасти.
Но не попусти прийти бедству таковому
Бог сильный, абие бо от горнего дому
Ниспосла щит, им же во лютое время
Хранит гради и царства, и людское племя.
И вся на главу твою и на твои силы
Летущие сотвори бездельние стрелы.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
О сем преславном деле, в песнех неслыханном,
Пети будет весельник по морю пространном.
Пети будет на холме путник утружденный,
И оповесть иногда леты изнуренный

Старец внуком, и яко — своима очима
Виде то — старца внуци нарекут блажима.
Мало се: пройдет скоро глас сей торжественный
На мир весь, сугубому верху подложенный.
Всяк слышай, сомнение мысли в сердце приимет,
И всех силы твоея страх велий обиимет.
Вси твоей начнут дружбы, вси мира желати,
И не дерзнут русского Марса раздражати...

ТВОРЦУ САТИРЫ "К УМУ СВОЕМУ"

Не знаю, кто ты, пророче рогатый,
Знаю, коликой достоин ты славы,
Да почто ж было имя укрывати?
Знать, тебе страшны сильных глупцов нравы.
Плюнь на их грозы! Ты блажен трикраты.
Благо, что бог дал ум тебе здравый.
Пусть весь мир будет на тебя голосливый,
Ты и без счастья довольно счастливый.
Объемлет тебя Апполин великий.
Любит всяк, кто есть таинств его зритель,
О тебе поют парнасские лики.
Всем честным сладка твоя добродетель,
И будет сладка в будущие вики,
А я ныне сущий твой любитель.
Но сие за верх славы твоей буди,
Что тебя злые ненавидят люди.

А ты, как начал, тещи путь преславный,
Коим книжные текли исполины,
И пером смелым мещи порок явный
На не любящих ученой дружины.
И разрушай всяк обычай злонравный,
Желая доброй в людях перемины.
Кой плод ученый не един искусит,
А дураков злость язык свой прикусит.
<Написано в начале 1730 г.>

ПЛАЧЕТ ПАСТУШОК В ДОЛГОМ НЕНАСТИИ

Коли дождусь я весела ведра
И дней красных?
Коли явится милость прещедра
Небес ясных?
Ни с каких сторон света не видно,
Все ненастье,
Нет и надежды, о многобидно
Мое счастье;
Хотя ж малую явит отраду
И поманит.
И будто нечто польготит стаду
Да обманет,
Дрожу под дубом, с крайним гладом
Овцы тают,
И уже весьма мокротным хладом
Исчезают.

Прошел день пятый, а вод дождевных
Нет отмины,
Нет же и конца воплей плачевных
И кручины.
Потчися, боже, нас свободити
От печали,
Наши нас деды к тебе вопити
Научали.
<1730>


Тредиаковский Василий Кириллович
1703—1769

Тредиаковский родился в Астрахани, в семье священника. В 1723 г. «по охоте к учению оставил природный город, дом и родителей и убежал в Москву». Учился в Славяно-греко-латинской академии. В начале 1726 г., по словам самого Тредиаковского, «получил оказию выехать в Голландию», а через два года в Париж, где «обучался математическим и философским наукам, а богословским там же в Сорбоне».
В 1730 г. Тредиаковский возвратился в Россию. Выполнял отдельные поручения Академии наук как переводчик. Несколько позднее был принят на службу с «титлом секретаря». В 1745 г. Тредиаковский назначен профессором.

Тредиаковский — автор и переводчик большого количества работ и книг по филологии, истории, литературе. В книге «Новый и краткий способ к сложению российских стихов» он предложил оригинальный способ русского стихосложения. Тредиаковский осуществил огромный труд — перевод и издание тридцати томов «Всемирной истории» Роллена-Кревье.
Большинство произведений Тредиаковского было издано при его жизни. В частности, в 1752 г. были напечатаны «Сочинения и переводы как стихами, так и прозою Василия Тредиаковского».
В 1759 г. из-за конфликта с руководством Академии, порожденного завистниками талантливого ученого и поэта, Тредиаковский вышел в отставку. Умер в 1769 г. в большой бедности.

СТИХИ ПОХВАЛЬНЫЕ РОССИИ

Начну на флейте стихи печальны,
Зря на Россию чрез страны дальны:
Ибо все днесь мне ее доброты
Мыслить умом есть много охоты.
Россия мати! свет мой безмерный!
Позволь то, чадо прошу твой верный,
Ах, как сидишь ты на троне красно!
Небо Российску ты Солнце ясно!
Красят иных всех златые скиптры,
И драгоценна порфира, митры;
Ты собой скипетр твой украсила,
И лицем светлым венец почтила.

О благородстве твоем высоком
Кто бы не ведал в свете широком?
Прямое сама вся благородство:
Божие ты, ей! светло изводство.
В тебе вся вера благочестивым,
В тебе примесу нет нечестивым;
В тебе не будет веры двойныя,
К тебе не смеют приступить злые.
Твои все люди суть православны
И храбростию повсюду славны:
Чада достойны таковыя мати,
Везде готовы за тебя стати.
Чем ты, Россия, неизобильна?
Чем ты, Россия, не была сильна?
Сокровище всех добр ты едина!
Всегда богата, славе причина.
Коль в тебе звезды все здравьем блещут!
И Россияне коль громко плещут:
Виват, Россия! виват, драгая!
Виват, надежда! виват, благая!
Скончу на флейте стихи печальны,
Зря на Россию чрез страны дальны.
Сто мне языков надобно б было
Прославить все то, что в тебе мило!
<1728>

ПЕСЕНКА ЛЮБОВНА

Красот умильна!
Паче всех сильна!

Уже склонивши,
Уж победивши,
Изволь сотворить
Милость, мя любить.
Люблю, драгая,
Тя, сам весь тая.
Ну ж умилися,
Сердцем склонися;
Не будь жестока
Мне паче рока:
Сличью обидно
То твому стыдно.
Люблю, драгая,
Тя, сам весь тая.
Так в очах ясных!
Так в словах красных!
В устах сахарных,
Так в краснозарных!
Милости нету,
Ниже привету.
Люблю, драгая,
Тя, сам весь тая.
Ах! Я не знаю,
Так умираю,
Что за причина
Тебе едина
Любовь уносит?
А сердце просит:
Люби, драгая,
Мя поминая.

ПОХВАЛА ИЖЕРСКОЙ ЗЕМЛЕ
И ЦАРСТВУЮЩЕМУ ГРАДУ САНКТПЕТЕРБУРГУ

Приятный брег! Любезная страна,
Где свой Нева поток стремит к пучине!
О! прежде дебрь, се коль населена!
Мы град в тебе престольный видим ныне.

Не мало зрю в округе я доброт:
Реки твоей струи легки и чисты;
Студен воздух, но здрав его есть род;
Осушены почти уж блата мшисты.

Где место ты низвергнуть подала
Врагов своих блаженну Александру:
В трофей и лавр там лавра процевела;
Там почернил багряну ток Скамандру.

Отверзла путь, торжественны врата,
К полтавским тем полям сия победа;
Великий сам, о! слава, красота,
Сразил на них Петр равного ж соседа.

Преславный град, что Петр наш основал
И на красе построил толь полезно,
Уж древним всем он ныне равен стал;
И обитать в нем всякому любезно.

Не больше лет, как токмо с пятьдесят,
Отнеле ж все, хвалу от удивленной
Ему души со славою гласят,
И честь притом достойну во вселенной.

 

Что ж бы тогда, как пройдет уж сто лет?
О! вы, по нас идущие потомки,
Вам слышать то, сему коль граду свет,
В восторг пришед, хвалы петь будет громки,

Авзонских стран Венеция и Рим;
И Амстердам батавский, и столица
Британских мест тот долгий Лондон к сим;
Париж градам как верьх, или царица, —

Все сии цель есть шествий наших в них,
Желаний вещь, честное наше странство,
Разлука нам от кровнейших своих;
Влечет туда нас слава и убранство.

Сей люб тому, иному тот из нас;
Как веселил того, другой другого;
Так мы об них беседуем мног час
И помним, что случилось там драгого.

Но вам узреть, потомки, в граде сем,
Из всех тех стран слетающихся густо,
Смотрящих все, дивящихся о всем,
Гласящих: се рай стал, где было пусто!

Явится им здесь мудрость по всему,
И из всего Петрова не в зерцале
Санктпетербург не образ есть чему?
Восстенут: жаль! зиждитель сам жил вмале.

 

О! Боже, твой предел да сотворит,
Да о Петре России всей в отраду,
Светило дня впредь равного не зрит,
Из всех градов, везде Петрову граду.
<1752>


Кантемир Антиох Дмитриевич
1708—1744

Антиох — сын молдавского князя Дмитрия Кантемира, который был союзником Петра I в войне против турок. После неудачного Прутского похода Петра семья Кантемиров переселилась в Россию.
Получив хорошее образование, Антиох Кантемир постоянно занимался литературной деятельностью. В течение нескольких лет он работал над «Симфонией на псалтырь». Книга была посвящена Екатерине I и напечатана по «именному указу».
В 1732 г. Антиох Кантемир из-за придворных интриг был вынужден против своей воли выехать посланником в Лондон, где и оставался до конца своей жизни.
Антиох Кантемир много работал над переводами на русский язык известных зарубежных произведений — литературных, исторических, философских. Одновременно он занимался сочинением стихов, которые стали заметным явлением в русской литературе того времени.
Антиох Кантемир, как соратник Феофана Прокоповича, был видным просветителем первой половины XVIII в.

САТИРА I. К УМУ СВОЕМУ
(на хулящих учение)

Уме недозрелый, плод недолгой науки!
Покойся, не понуждай к перу мои руки:
Не писав летящи дни века проводити
Можно и славу достать, хоть творцем не слыти.
Ведут к ней нетрудные в наш век пути многи,
На которых смелые не запнутся ноги:
Всех неприятнее тот, что босы проклали
Девять сестер. Многи на нем силу потеряли
Не дошед; нужно на нем потеть и томиться,
И в тех трудах всяк тебя, как мору, чужится,
Смеется, гнушается. Кто над столом гнется,
Пяля на книгу глаза, больших не добьется
Палат, ни расцвеченна марморами саду;
Овцу не прибавит он к отцовскому стаду.
Правда в нашем молодом Монархе надежда
Всходит Музам немала; со стыдом невежда
Бежит его. Аполлин славы в нем защиту
Своей не слабу почул, чтяща свою свиту
Видел его самого, и во всем обильно
Тщится множить жителей парнасских он сильно:
Но та беда, многие в царе похваляют
За страх то, что в подданном дерзко обсуждают.

"Расколы и ереси науки суть дети,
Больше врет, кому далось больше разумети,
Приходит в безбожие, кто над книгой тает", —
Критон с четками в руках ворчит и вздыхает,
И просит свята душа с горькими слезами
Смотреть, сколь семя наук вредно между нами:
"Дети наши, что пред тем тихи и покорны
Праотческим шли следом к божией проворны
Службе, с страхом слушая, что сами не знали,
Теперь к церкви соблазну Библию честь стали;
Толкуют, всему хотят знать повод, причину,
Мало веры подая священному чину;
Потеряли добрый нрав, забыли пить квасу,
Не прибьешь их палкою к соленому мясу;
Уже свечек не кладут, постных дней не знают;
Мирскую в церковных власть руках лишну чают,
Шепча, что тем, что мирской жизни уж отстали,
Поместья и вотчины весьма не пристали".
Силван другую вину наукам находит:
"Учение, — говорит, — нам голод наводит;
Живали мы преж сего, не зная латыне,
Гораздо обильнее, чем мы живем ныне,
Гораздо в невежестве больше хлеба жали,
Переняв чужой язык, свой хлеб потеряли.
Буде речь моя слаба, буде нет в ней чину
Ни связи, должно ль о том тужить дворянину:
Довод, порядок в словах, подлых то есть дело,
Знатным полно подтверждать иль отрицать смело.
С ума сошел, кто души силу и пределы
Испытает; кто в поту томится дни целы,

Чтоб строй мира и вещей выведать премену
Иль причину; глупо он лепит горох в стену.
Прирастет ли мне с того день к жизни, иль в ящик
Хотя грош? могу ль чрез то узнать, что прикащик,
Что дворецкий крадет в год? как прибавить воду
В мой пруд? как бочек число с винного заводу?
Не умнее, кто глаза, полон беспокойства,
Коптит, печась при огне, чтоб вызнать руд свойства;
Ведь не теперь мы твердим, что буки, что веди;
Можно знать различие злата, сребра, меди.
Трав, болезней знание, голы все то враки;
Глава ль болит? тому врач ищет в руке знаки;
Всему в нас виновна кровь, буде ему веру
Дать хочешь. Слабеем ли, кровь тихо чрез меру
Течет; если спешно — жар в теле, ответ смело
Дает, хотя внутрь никто видел живо тело.
А пока в басня таких время он проводит,
Лучший сок из нашего мешка в его входит.
К чему звезд течение числить, и ни к делу,
Некстати за одним ночь пятном не спать целу?
За любопытством одним лишиться покою,
Ища, солнце ль движется, или мы с землею?
В часовнике можно честь на всякий день года
Число месяца и час солнечного всхода.
Землю в четверти делить без Евклида смыслим;
Сколько копеек в рубле без алгебры счислим".
Силван одно знание слично людям хвалит,
Что учит множить доход и расходы малит;
Трудиться в том, с чего вдруг карман не толстеет,
Гражданству вредным весьма безумством звать смеет.

Румяный, трожды рыгнув, Лука подпевает:
"Наука содружество людей разрушает;
Люди мы к сообществу божия тварь стали,
Не в нашу пользу одну смысла дар приняли.
Что же пользы иному, когда я запруся
В чулан; для мертвых друзей живущих лишуся?
Когда все содружество, вся моя ватага
Будет чернило, перо, песок да бумага?
В весельи, в пирах мы жизнь должны провождати;
И так она недолга, на что коротати,
Крушиться над книгою и повреждать очи?
Не лучше ли с кубком дни прогулять и ночи?
Вино дар божественный, много в нем провору;
Дружит людей, подает повод к разговору,
Веселит, все тяжкие мысли отымает,
Скудость знает облегчать, слабых ободряет,
Жестоких мягчит сердца, угрюмость отводит,
Любовник легче вином в цель свою доходит.
Когда по небу сохой бразды водить станут,
А с поверхности земли звезды уж проглянут,
Когда будут течь к ключам своим быстры реки,
И возвратятся назад минувшие веки;
Когда в пост чернец одну есть станет вязигу,
Тогда, оставя стакан, примуся за книгу".
Медор тужит, что чресчур бумаги исходит
На письмо, на печать книг, а ему приходит,
Что не в чем уж завертеть завитые кудри;
Не сменит на Сенеку он фунт доброй пудры.
Пред Егором двух денег Виргилий не стоит,
Рексу, не Цицерону, похвала достоит.

Вот часть речей, что на всяк день звенят мне в уши;
Вот для чего я, уме, немее быть клуши
Советую. Когда нет пользы, ободряет
К трудам хвала; без того сердце унывает.
Сколько ж больше вместо хвал да хулы терпети!
Трудней то, нежь пьянице вина не имети,
Нежли не славить попу святую неделю,
Нежли купцу пиво пить не в три пуда хмелю.
Знаю, что можешь, уме, смело мне представить,
Что трудно злонравному добродетель славить,
Что щеголь, скупец, ханжа, и таким подобны
Науку должны хулить, — да речи их злобны
Умным людям не устав, плюнуть на них можно;
Изряден, хвален твой суд; так бы то быть должно,
Да в наш век злобных слова умными владеют.
А к тому же не только тех науки имеют
Недрузей, которых я, краткости радея,
Исчел, иль, правду сказать, мог исчесть смелея.
Полно ль того? Райских врат ключари святые,
И им же Фемис вески вверила златые,
Мало любят, чуть не все, истину украсу.
Епископом хочешь быть? уберися в рясу,
Сверх той тело с городостью риза полосата
Пусть прикроет, повесь цепь на шею от злата,
Клобуком покрой главу, брюхо бородою,
Клюку пышно повели везти пред тобою,
В карете раздувшися, когда сердце с гневу
Трещит, всех благословлять нудь праву и леву;
Должен архипастырем всяк тя в сих познати
Знаках, благоговейно отцом называти.

Что в науке? что с нее пользы церкви будет?
Иной, пиша проповедь, выпись позабудет,
Отчего доходам вред; а в них церкви права
Лучшие основаны, и вся церкви слава.
Хочешь ли судьею стать? вздень перук с узлами,
Брани того, кто просит с пустыми руками,
Твердо сердце бедных пусть слезы презирает,
Спи на стуле, когда дьяк выписку читает.
Если ж кто вспомнит тебе граждански уставы,
Иль естественный закон, иль народны правы,
Плюнь ему в рожу; скажи, что врет околесну,
Налагая на судей ту тягость несносну,
Что подьячим должно лезть на бумажны горы,
А судье довольно знать крепить приговоры.
К нам не дошло время то, в коем председала
Над всем мудрость, и венцы одна разделяла,
Будучи способ одна к вышнему восходу.
Златой век до нашего не дотянул роду;
Гордость, леность, богатство мудрость одолело,
Науку невежество местом уж посело.
Под митрой гордится то, в шитом платье ходит,
Судит за красным сукном, смело полки водит.
Наука ободрана, в лоскутах обшита,
Изо всех почти домов с ругательством сбита,
Знаться с нею не хотят, бегут ее дружбы,
Как, страдавши на море, корабельной службы.
Все кричат: никакой плод не видим с науки;
Ученых хоть голова полна, пусты руки.
Коли кто карты мешать, разных вин вкус знает,
Танцует, на дудочке песни три играет,

Смыслит искусно прибрать в своем платье цветы,
Тому уж и в самые молодые леты
Всякая высша степень — мзда уж не велика;
Семи мудрецов себя достойным мнит лика.
"Нет правды в людях, — кричит безмозглый церковник, —
Еще не епископ я, а знаю часовник,
Псалтырь и послания бегло честь умею,
В Златоусте не запнусь, хоть не разумею".
Воин ропщет, что своим полком не владеет,
Когда уж имя свое подписать умееет.
Писец тужит, за сукном что не сидит красным,
Смысля дело набело списать письмом ясным.
Обидно себе быть, мнит, в незнати старети,
Кому в роде семь бояр случилось имети
И две тысячи дворов за собой считает,
Хотя, впрочем, ни читать, ни писать не знает.
Таковы слыша слова и примеры видя,
Молчи, уме, не скучай, в незнатности сидя.
Бесстрашно того житье, хоть и тяжко мнится,
Кто в тихом своем углу молчалив таится,
Коли что дала ти знать мудрость всеблагая,
Весели тайно себя, в себе рассуждая
Пользу наук; не ищи, изъясняя тую,
Вместо похвал, что ты ждешь, достать хулу злую.
<1729>

Ломоносов Михаил Васильевич
1711—1765

Ломоносов родился на севере, в далеком Архангельском крае, в семье крестьянина-рыбака. С юности он сполна испытал все тяготы поморской жизни. Осенью 1730 г. девятнадцатилетний Михаил Ломоносов уезжает с обозом в Москву. Преодолев большие сложности, поступает в Славяно-греко-латинскую академию, которую блестяще заканчивает, несмотря на лишения и унижения.
В 1736 г. Ломоносов, как способный ученик, направлен в университет при Академии наук, а затем в Германию. Изучал горное дело и металлургию, занимался математикой, физикой, философией, филологией и языками. По возвращении в Россию назначен адъюнктом Академии наук. Через несколько лет Ломоносов избран профессором химии.
Ломоносов, один из самых передовых деятелей своего времени, внес огромный вклад в развитие российской науки, культуры, просвещения. К примеру, он завершил преобразование русского стихосложения. В трактате «Письмо о правилах российского стихотворства» выстроена четкая теория сложения стихов, подтвержденная собственной практикой. Его торжественные оды — замечательные образцы блестящего сочетания государственной мудрости и поэтического таланта.

ОДА
На день восшествия на всероссийский престол
ее величества государыни императрицы
Елизаветы Петровны, 1747 года

1
Царей и царств земных отрада,
Возлюбленная тишина,
Блаженство сел, градов ограда,
Коль ты полезна и красна!
Вокруг тебя цветы пестреют
И класы на полях желтеют;
Сокровищ полны корабли
Дерзают в море за тобою;
Ты сыплешь щедрою рукою
Свое богатство по земли.

2
Великое светило миру,
Блистая с вечной высоты
На бисер, злато и порфиру,
На все земные красоты,

Во все страны свой взор возводит:
Но краше в свете не находит
Елисаветы и тебя.
Ты кроме той всего превыше;
Душа ея зефира тише,
И зрак прекраснее рая.

3
Когда на трон она вступила,
Как вышний подал ей венец,
Тебя в Россию возвратила,
Войне поставила конец;
Тебя прияв, облобызала:
— Мне полно тех побед, — сказала, —
Для коих крови льется ток.
Я Россов счастьем услаждаюсь,
Я их спокойством не меняюсь
На целый Запад и Восток.

4
Божественным устам приличен,
Монархиня, сей кроткий глас.
О, коль достойно возвеличен
Сей день и тот блаженный час,
Когда от радостной премены
Петровы возвышали стены
До звезд плескание и клик,
Когда ты крест несла рукою
И на престол взвела с собою
Доброт твоих прекрасный лик!

5
Чтоб слову с оными сравняться,
Достаток силы нашей мал;
Но мы не можем удержаться
От пения твоих похвал;
Твои щедроты ободряют
Наш дух и к бегу устремляют,
Как в понт пловца способный ветр
Чрез яры волны порывает;
Он брег с весельем оставляет;
Летит корма меж водных недр.

6
Молчите, пламенные звуки,
И колебать престаньте свет:
Здесь в мире расширять науки
Изволила Елисавет.
Вы, наглы вихри, не дерзайте
Реветь, но кротко разглашайте
Прекрасны наши времена.
В безмолвии внимай вселенна:
Се хощет лира восхищенна
Гласить велики имена.

7
Ужасный чудными делами,
Зиждитель мира искони
Своими положил судьбами
Себя прославить в наши дни;
Послал в Россию человека,
Каков неслыхан был от века.
Сквозь все препятства он вознес
Главу, победами венчанну,
Россию, грубостью попранну,
С собой возвысил до небес.

8
В полях кровавых Марс страшился,
Свой меч в Петровых зря руках,
И с трепетом Нептун чудился,
Взирая на российский флаг,
В стенах внезапно укрепленна
И зданиями окруженна
Сомненная Нева рекла:
Или я ныне позабылась
И с оного пути склонилась,
Которым прежде я текла?

9
Тогда божественны науки,
Чрез горы, реки и моря,
В Россию простирали руки,
К сему монарху говоря:
Мы с крайним тщанием готовы
Подать в российском роде новы
Чистейшего ума плоды.
Монарх к себе их призывает,
Уже Россия ожидает
Полезны видеть их труды.

10
Но ах, жестокая судьбина!
Бессмертия достойный Муж,
Блаженства нашего причина,
К несносной скорби наших душ,
Завистливым отторжен роком,
Нас в плаче погрузил глубоком!
Внушив рыданий наших слух,
Верьхи Парнасски восстенали,
И Музы воплем провождали
В небесну дверь пресветлый дух.

11
В толикой праведной печали
Сомненный их смущался путь,
И токмо шествуя желали
На гроб и на дела взглянуть.
Но кроткая Екатерина,
Отрада по Петре едина,
Приемлет щедрой их рукой.
Ах естьли б жизнь ее продлилась,
Давно б Секвана постыдилась
С своим искусством пред Невой!

12
Какая светлость окружает
В толикой горести Парнасс?
О коль согласно там бряцает
Приятных струн сладчайший глас!
Все холмы покрывают лики;
В долинах раздаются клики:
Великая Петрова дщерь
Щедроты отчи превышает,
Довольство Муз усугубляет
И к счастью отверзает дверь.
13
Великой похвалы достоин,
Когда число своих побед
Сравнить сраженьям может воин
И в поле весь свой век живет;
Но ратники, ему подвластны,
Всегда хвалы его причастны,
И шум в полках со всех сторон
Звучащу славу заглушает,
И грому труб ея мешает
Плачевный побежденных стон.

14
Сия тебе единой слава,
Монархиня, принадлежит,
Пространная твоя держава,
О, как тебя благодарит!
Воззри на горы превысоки,
Воззри в поля свои широки,
Где Волга, Днепр, где Обь течет;
Богатство в оных потаенно
Наукой будет откровенно,
Что щедростью твоей цветет.

15
Толикое земель пространство
Когда всевышний поручил
Тебе в счастливое подданство,
Тогда сокровища открыл,
Какими хвалится Индия,
Но требует к тому Россия
Искусством утвержденных рук.
Сие злату очистит жилу;
Почувствуют и камни силу
Тобой восставленных наук.

16
Хотя всегдашними снегами
Покрыта северна страна,
Где мерзлыми Борей крылами
Твои взвевает знамена,
Но бог меж льдистыми горами
Велик своими чудесами:
Там Лена чистой быстриной,
Как Нил, народы напаяет
И бреги наконец теряет,
Сравнившись морю шириной.

17
Коль многи смертным неизвестны
Творит натура чудеса,
Где густостью животным тесны
Стоят глубокие леса,
Где в роскоши прохладных теней
На пастве скачущих еленей
Ловящих крик не разгонял;
Охотник где не метил луком;
Секирным земледелец стуком
Поющих птиц не устрашал.

18
Широкое открыто поле,
Где Музам путь свой простирать!
Твоей великодушной воле
Что можем за сие воздать?
Мы дар твой до небес прославим
И знак щедрот твоих поставим,
Где солнца всход и где Амур
В зеленых берегах крутится,
Желая паки возвратиться
В твою державу от Манжур.

19
Се мрачной вечности запону
Надежда отверзает нам!
Где нет ни правил, ни закону,
Премудрость тамо зиждет храм;
Невежество пред ней бледнеет.
Там влажный флота путь белеет,
И море тщится уступить:
Колумб Российский через воды
Спешит в неведомы народы
Твои щедроты возвестить.

20
Там тьмою островов посеян,
Реке подобен Океан;
Небесной синевой одеян,
Павлина посрамляет вран.
Там тучи разных птиц летают,
Что пестротою превышают
Одежду нежныя весны;
Питаясь в розах ароматных
И плавая в струях приятных,
Не знают строгия зимы.

21
И се Минерва ударяет
В верьхи Рифейски копием.
Сребро и злато истекает
Во всем наследии твоем.
Плутон в расселинах мятется,
Что Россам в руки предается
Драгой его металл из гор,
Которой там натура скрыла;
От блеску дневного светила
Он мрачный отвращает взор.

22
О вы, которых ожидает
Отечество от недр своих,
И видеть таковых желает,
Каких зовет от стран чужих,
О ваши дни благословенны!
Дерзайте ныне ободренны
Раченьем вашим показать,
Что может собственных Платонов
И быстрых разумом Невтонов
Российская земля рождать.

23
Науки юношей питают,
Отраду старым подают,
В счастливой жизни украшают,
В несчастный случай берегут;
В домашних трудностях утеха
И в дальних странствах не помеха,
Науки пользуют везде:
Среди народов и в пустыне,
В градском шуму и наедине,
В покое сладки и в труде.

24
Тебе, о милости источник,
О ангел мирных наших лет!
Всевышний на того помощник,
Кто гордостью свой дерзнет,
Завидя нашему покою,
Против тебя восстать войною;
Тебя зиждитель сохранит
Во всех путях беспреткновенну
И жизнь твою благословенну
С числом щедрот твоих сравнит.
<1747>

***

Ночною темнотою
Покрылись небеса,
Все люди для покою
Сомкнули уж глаза.
Внезапно постучался
У двери Купидон,
Приятный перервался
В начале самом сон.
"Кто так стучится смело?" —
Со гневом я вскричал;
"Согрей обмерзло тело", —
Сквозь дверь он отвечал.
"Чего ты устрашился?
Я мальчик, чуть дышу,
Я ночью заблудился,
Обмок и весь дрожу".
Тогда мне жалко стало,
Я свечку засветил,
Не медливши ни мало,
К себе его пустил.
Увидел, что крылами
Он машет за спиной,
Колчан набит стрелами,
Лук стянут тетивой.
Жалея о несчастье,
Огонь я разложил
И при таком ненастье
К камину посадил.
Я теплыми руками
Холодны руки мял,
Я крылья и с кудрями
До суха выжимал.
Он чуть лишь ободрился:
Каков-то, молвил, лук
И дожже чать повредился, —
И с словом стрелил вдруг.
Тут грудь мою пронзила
Преострая стрела
И сильно уязвила,
Как злобная пчела.
Он громко рассмеялся
И тотчас заплясал.
"Чего ты испугался?" —
С насмешкою сказал.
"Мой лук еще годится
И цел и с тетивой;
Ты будешь век крушиться
Отнынь, хозяин мой".
<1748>

***

Лишь только дневный шум замолк,
Надел пастушье платье волк
И взял пастушей посох в лапу,
Привесил к поясу рожок,
На уши вздел широку шляпу
И крался тихо сквозь лесок
На ужин для добычи к стаду.
Увидел там, что Жучко спит!
Обняв пастушку, Фирс храпит.
И овцы все лежали сряду.
Он мог из них любую взять,
Но, не довольствуясь убором,
Хотел прикрасить разговором
И именем овец назвать.
Однако чуть лишь пасть разинул,
Раздался в роще волчий вой.
Пастух свой сладкой сон покинул,
И Жучко с ним бросился в бой;
Один дубиной гостя встретил,
Другой загорло ухватил;
Тут поздно бедной волк приметил,
Что чересчур перемудрил,
В полах и в рукавах связался
И волчьим голосом сказался.
Но Фирс недолго размышлял,
Убор с него и кожу снял.
Я притчу всю коротким толком
Могу вам, господа, сказать:
Кто в свете сем родился волком,
Тому лисицей не бывать.
<1748>

 

***

Случились вместе два астронома в пиру
И спорили весьма между собой в жару.
Один твердил: Земля, вертясь, круг Солнца ходит;
Другой, что Солнце все с собой планеты водит.
Один Коперник был, другой слыл Птоломей.
Тут повар спор решил усмешкою своей.
Хозяин спрашивал: ты звезд теченье знаешь?
Скажи, как ты о сем сомненье рассуждаешь?
Он дал такой ответ: что в том Коперник прав,
Я правду докажу, на Солнце не бывав.
Кто видел простака из поваров такого,
Который бы вертел очаг кругом жаркого?
<1761>

 

Сумароков Александр Петрович
1718—1777

Сумароков происходил из знатного, но разорившегося дворянского рода. В 1732 г. он был определен на службу в Шляхетный кадетский корпус. Получив офицерское звание, добросовестно нес армейскую службу. Одновременно активно занимался литературной деятельностью, писал стихи, комедии и трагедии, которые принесли ему славу талантливого драматурга.
Поэтому в 1756 г. его назначают директором Государственного театра, с содержанием в «армейском списке» в чине бригадира. В 1763 г. он произведен в чин действительного статского советника.
После отставки Сумароков жил в Петербурге. В 1769 г. переехал в Москву. Последние годы Сумарокова прошли в большой нужде. Как честный творческий человек, он мало беспокоился о мирских благах.
Сумароков — известный плодовитый писатель и поэт. Он издал большое количество поэтических произведений.

О БЛАГОРОДСТВЕ

Сию сатиру вам, дворяня, приношу.
Ко членам перьвым я отечества пишу.
Дворяня без меня свой долг довольно знают;
Но многие одно дворянство вспоминают,
Не помня, что от баб рожденных и от дам
Без исключения всем праотец Адам.
На то ль дворяне мы, чтоб люди работали,
А мы бы их труды по знатности глотали?
Какое барина различье с мужиком?
И тот и тот земли одушевленный ком.
А естьли не ясняй ум барской мужикова,
Так я и различия не вижу никакого.
Мужик и пьет и ест, родился и умрет,
Господской так же сын, хотя и слаще жрет
И благородие свое нередко славит,
Что целый полк людей на карту он поставит.
Ах, должно ли людьми скотине обладать?
Не жалко ль? может бык людей быку продать?
А во учении имеем мы дороги,
По коим посклизнуть не могут наши ноги:
Единой шествуя, в дали увидя дым,
Я твердо заключу, что там огонь под ним.
Я знаю опытом, пера тяжеле камень,
И льда не вспламенит и жесточайший пламень:
По счету ведаю, что десять — пять да пять;
Но это не верста; едина только пядь:
Шагнуть и без наук искусно мы умеем,
А всей премудрости цель дальную имеем,
Хотя и вечно к ней не можем мы дойти;
Но можем на пути сокровище найти.
Перикл, Алькивияд наукой не гнушались,
Начальники их войск наукой украшались:
Великий Александр и ею был велик,
Науку храбрый чтит венчанный Фридерик;
Петром она у нас Петрполь услаждает,
Екатерина вновь науку насаждает.
Не можно никогда науки презирать:
И трудно без нее нам правду разбирать.
Мне мнится, на слепца такой судья походит,
Младенец коего, куда похочет, водит.
На то ль кому судьба высокий чин дала,
Чтоб он подписывал, подьячий вел дела?
Такою слабостью умножатся нам нищи,
Лишенны им на век своей дневныя пищи.
Подьячий согрешит или простой солдат:
Один из мужиков, другой из черни взят.
А во дворянстве всяк, с каким бы ни был чином,
Не в титле, в действии быть должен дворянином,
И не простителен большой дворянский грех.
Начальник, сохраняй уставы больше всех!
Дворянско титло нам из крови в кровь лиется,
Но скажем, для чего дворянство нам дается.
Коль пользой общества мой дед на свете жил,
Себе он плату, мне задаток заслужил,
А я задаток сей, заслугой взяв чужою,
Не должен класть его достоинства межою.
И трудно ли сию задачу разрешить,
Когда не тщимся мы работы довершить,
Для ободрения пристойный взяв задаток,
По праву ль без труда имею я достаток?
Судьба монархине велела побеждать
И сей империей премудро обладать,
А нам осталося во дни ее державы
Ко пользе общества в трудах искати славы.
Похвален человек, не ищущий труда,
В котором он успеть не может никогда.
К чему способен он, он точно разбирает:
Пиитом не рожден, бумаги не марает.
А естьли у тебя безмозгла голова,
Пойди и землю рой или руби дрова:
От низких более людей не отличайся
И предков титлами уже не величайся.
Сей Павла воспитал, достойного корон!
Дабы подобен был Екатерине он;
С Спиридовым валы Орловы пребегают
И купно на водах с ним пламень возжигают;
Голицын гонит рать, Румянцев наш Тюрен,
А Панин — Мальборуг у неприступных стен;
Подобно Еропкин в час бдения не дремлет
И силу дерзкия Мегеры от отъемлет.
А ты, в ком нет ума, безмозглый дворянин,
Хотя ты княжеской, хотя господской сын,
Как будто женщина дурная, не жеманься,
И что тебе к стыду, пред нами тем не чванься!
От Августа пускай влечен твой знатный род;
Когда прекрасна мать, а дочь ее урод,
Полюбишь ли ты дочь, узришь ли в ней заразы,
Хотя ты по уши зарой ее в алмазы?
Коль только для себя ты в обществе живешь,
И в поте не своем ты с маслом кашу ешь,
И не собой еще ты сверьх того гордишься,
Не дивно ли, что ты, дружочек мой, не рдишься?
Без крылья хочешь ты летети к небесам.
Достоин я, коль я сыскал почтенье сам.
А естьли ни к какой я должности негоден,
Мой предок дворянин, а я не благороден.
<1771—1772>

БОЛВАН
Притча

Был выбран некто в боги:
Имел он голову, имел он руки, ноги
И стан;
Лишь не было ума на полполушку,
И деревянную имел он душку —
Был идол, попросту — болван.
И зачали болвану все молиться,
Слезами пред болваном литься
И в перси бить,
Кричат: "потщися нам, потщися пособить!"
Всяк помощи великой чает.
Болван того
Не примечает
И ничего
Не отвечает,
Не слушает болван речей ни от кого,
Не смотрит, как жрецы мошны искусно слабят
Перед его пришедших олтари
И деньги грабят,
Таким подобием, каким секретари
В приказе
Под несмотрением несмысленных судей
Сбирают подати в карман себе с людей,
Не помня, что о том написано в указе.
Потратя множество и злата и сребра
И не видав себе молебщики добра,
Престали кланяться уроду
И бросили болвана в воду,
Сказав: "Не отвращал от нас ты зла,
Не мог ко счастию ты нам пути отверзти!
Не будет от тебя, как будто от козла,
Ни молока, ни шерсти".
<1760>

 

Державин Гавриил Романович
1743—1816

Державин, как сказал Белинский, — «одно из самых могучих проявлений русского духа, чудо-богатырь русской поэзии». Сын бедного дворянина, армейского офицера. Рано лишился отца. Жил крайне бедно, учился у случайных учителей. Десять лет был рядовым Преображенского полка. В 1772 г. Державин получил офицерский чин — прапорщика. В 1773—1775 гг. участвовал в подавлении Пугачевского восстания. Однако никаких наград не получил. Больше того, вынужден был покинуть военную службу. Основной причиной такой неблагосклонности военного начальства было увлечение молодого офицера сочинительством стихов.
Державин начал писать стихи еще солдатом. В 1776 г. он издает без имени автора, без обозначения года и места небольшой сборник. Позже в «Санкт-петербургском вестнике» появляются другие произведения поэта.
Однако только ода «К Фелице» утвердила славу Державина как поэта. В 1783 г. ода стала известна Екатерине и Державин начал продвигаться по службе. В дальнейшем печатаются «Осень во время осады Очакова», «На взятие Измаила» и др. При жизни поэта вышли «Сочинения» в одном томе, «Анакреонтические песни», а затем «Сочинения» в пяти томах.

 

ФЕЛИЦА

Богоподобная царевна
Киргиз-Кайсацкия орды,
Которой мудрость несравненна
Открыла верные следы
Царевичу младому Хлору
Взойти на ту высоку гору,
Где роза без шипов растет,
Где добродетель обитает! —
Она мой дух и ум пленяет;
Подай найти ее совет.

Подай, Фелица, наставленье:
Как пышно и правдиво жить,
Как укрощать страстей волненье
И счастливым на свете быть.
Меня твой голос возбуждает,
Меня твой сын препровождает;
Но им последовать я слаб.
Мятясь житейской суетою,
Сегодня властвую собою,
А завтра прихотям я раб.
Мурзам твоим не подражая,
Почасту ходишь ты пешком,
И пища самая простая
Бывает за твоим столом;
Не дорожа твоим покоем,
Читаешь, пишешь пред налоем
И всем из твоего пера
Блаженство смертным проливаешь;
Подобно в карты не играешь,
Как я, от утра до утра.

Не слишком любишь маскарады,
А в клоб не ступишь и ногой;
Храня обычаи, обряды,
Не донкишотствуешь собой;
Коня парнасска не седлаешь,
К духам в собранье не въезжаешь,
Не ходишь с трона на Восток;
Но, кротости ходя стезею,
Благотворящею душою,
Полезных дней проводишь ток.

А я, проспавши до полудни,
Курю табак и кофе пью;
Преобращая в праздник будни,
Кружу в химерах мысль мою:
То плен от персов похищаю,
То стрелы к туркам обращаю;
То, возмечтав, что я султан,
Вселенну устрашаю взглядом;
То вдруг, прельщаяся нарядом,
Скачу к портному по кафтан.
Или в пиру я пребогатом,
Где праздник для меня дают,
Где блещет стол сребром и златом,
Где тысячи различных блюд, —
Там славный окорок вестфальской,
Там звенья рыбы астраханской,
Там плов и пироги стоят,
Шампанским вафли запиваю, —
И всё на свете забываю
Средь вин, сластей и аромат.

Или средь рощицы прекрасной,
В беседке, где фонтан шумит,
При звоне арфы сладкогласной,
Где ветерок едва дышит,
Где всё мне роскошь представляет,
К утехам мысли уловляет,
Томит и оживляет кровь,
На бархатном диване лежа,
Младой девицы чувства нежа,
Вливаю в сердце ей любовь.

Или великолепным цугом
В карете англинской, златой,
С собакой, шутом, или другом,
Или с красавицей какой
Я под качелями гуляю;
В шинки пить меду заезжаю
Или, как то наскучит мне,
По склонности моей к премене,
Имея шапку набекрене,
Лечу на резвом бегуне.
Или музыкой и певцами,
Органом и волынкой вдруг,
Или кулачными бойцами
И пляской веселю мой дух;
Или, о всех делах заботу
Оставя, езжу на охоту
И забавляюсь лаем псов;
Или над невскими брегами
Я тешусь по ночам рогами
И греблей удалых гребцов.

Иль, сидя дома, я прокажу,
Играя в дураки с женой;
То с ней на голубятню лажу,
То в жмурки резвимся порой,
То в свайку с нею веселюся,
То ею в голове ищуся;
То в книгах рыться я люблю,
Мой ум и сердце просвещаю:
Полкана и Бову читаю,
За Библией, зевая, сплю.

Таков, Фелица, я развратен!
Но на меня весь свет похож.
Кто сколько мудростью ни знатен,
Но всякой человек есть ложь.
Не ходим света мы путями,
Бежим разврата за мечтами.
Между лентяем и брюзгой,
Между тщеславья и пороком
Нашел кто разве ненароком
Путь добродетели прямой.
Нашел; но льзя ль не заблуждаться
Нам, слабым смертным, в сем пути,
Где сам рассудок спотыкаться
И должен вслед страстям идти;
Где нам ученые невежды,
Как мгла у путников, тмят вежды?
Везде соблазн и лесть живет;
Пашей всех роскошь угнетает.
Где ж добродетель обитает?
Где роза без шипов растет?

Тебе единой лишь пристойно,
Царевна, свет из тьмы творить;
Деля хаос на сферы стройно,
Союзом целость их крепить;
Из разногласия согласье
И из страстей свирепых счастье
Ты можешь только созидать.
Так кормщик, через понт плывущий,
Ловя под парус ветр ревущий,
Умеет судном управлять.

Едина ты лишь не обидишь,
Не оскорбляешь никого,
Дурачествы сквозь пальцы видишь,
Лишь зла не терпишь одного;
Проступки снисхожденьем правишь;
Как волк овец, людей не давишь,
Ты знаешь прямо цену их.
Царей они подвластны воле,
Но богу правосудну боле,
Живущему в законах их.
Ты здраво о заслугах мыслишь,
Достойным воздаешь ты честь;
Пророком ты того не числишь,
Кто только рифмы может плесть.
А что сия ума забава —
Калифов добрых честь и слава.
Снисходишь ты на лирный лад:
Поэзия тебе любезна,
Приятна, сладостна, полезна,
Как летом вкусный лимонад.

Слух идет о твоих поступках,
Что ты нимало не горда,
Любезна и в делах и в шутках,
Приятна в дружбе и тверда;
Что ты в напастях равнодушна,
А в славе так великодушна,
Что отреклась и мудрой слыть.
Еще же говорят неложно,
Что будто завсегда возможно
Тебе и правду говорить.

Неслыханное также дело,
Достойное тебя одной,
Что будто ты народу смело
О всем, и въявь и под рукой,
И знать и мыслить позволяешь,
И о себе не запрещаешь
И быль и небыль говорить;
Что будто самым крокодилам,
Твоих всех милостей зоилам,
Всегда склоняешься простить.
Стремятся слез приятных реки
Из глубины души моей.
О! коль счастливы человеки
Там должны быть судьбой своей,
Где ангел кроткий, ангел мирный,
Сокрытый в светлости порфирной,
С небес ниспослан скиптр носить!
Там можно пошептать в беседах
И, казни не боясь, в обедах
За здравие царей не пить.

Там с именем Фелицы можно
В строке описку поскоблить,
Или портрет неосторожно
Ее на землю уронить.
Там свадеб шутовских не парят,
В ледовых банях их не жарят,
Не щелкают в усы вельмож;
Князья наседками не клохчут,
Любимцы въявь им не хохочут
И сажей не марают рож.

Ты ведаешь, Фелица! правы
И человеков и царей;
Когда ты просвещаешь нравы,
Ты не дурачишь так людей;
В твои от дел отдохновеньи
Ты пишешь в сказках поученьи
И Хлору в азбуке твердишь:
"Не делай ничего худого,
И самого сатира злого
Лжецом презренным сотворишь".
Стыдишься слыть ты тем великой,
Чтоб страшной, нелюбимой быть;
Медведице прилично дикой
Животных рвать и кровь их пить.
Без крайнего в горячке бедства
Тому ланцетов нужны ль средства,
Без них кто обойтися мог?
И славно ль быть тому тираном,
Великим в зверстве Тамерланом,
Кто благостью велик, как бог?

Фелицы слава — слава бога,
Который брани усмирил,
Который сира и убога
Покрыл, одел и накормил;
Который оком лучезарным
Шутам, трусам, неблагодарным
И праведным свой свет дарит;
Равно всех смертных просвещает,
Больных покоит, исцеляет,
Добро лишь для добра творит;

Который даровал свободу
В чужие области скакать,
Позволил своему народу
Сребра и золота искать;
Который воду разрешает
И лес рубить не запрещает;
Велит и ткать, и прясть, и шить;
Развязывая ум и руки,
Велит любить торги, науки
И счастье дома находить;
Которого закон, десница
Дают и милости и суд. —
Вещай, премудрая Фелица!
Где отличен от честных плут?
Где старость по-миру не бродит?
Заслуга хлеб себе находит?
Где месть не гонит никого?
Где совесть с правдой обитают?
Где добродетели сияют? —
У трона разве твоего!

Но где твой трон сияет в мире?
Где, ветвь небесная, цветешь?
В Багдаде, Смирне, Кашемире?
Послушай: где ты ни живешь, —
Хвалы мои тебе приметя,
Не мни, чтоб шапки иль бешметя
За них я от тебя желал.
Почувствовать добра приятство
Такое есть души богатство,
Какого Крез не собирал.

Прошу великого пророка,
Да праха ног твоих коснусь,
Да слов твоих сладчайша тока
И лицезренья наслаждусь!
Небесные прошу я силы,
Да их простря сафирны крылы,
Невидимо тебя хранят
От всех болезней, зол и скуки;
Да дел твоих в потомстве звуки,
Как в небе звезды, возблестят.
<1782>

ВЛАСТИТЕЛЯМ И СУДИЯМ

Восстал всевышний бог, да судит
Земных богов во сонме их.
"Доколе", рек: "доколь вам будет
Щадить неправедных и злых?

Ваш долг есть: сохранять законы,
На лица сильных не взирать,
Без помощи, без обороны
Сирот и вдов не оставлять.

Ваш долг — спасать от бед невинных,
Несчастливым подать покров;
От сильных защищать бессильных,
Исторгнуть бедных из оков".

Не внемлют! — видят и не знают!
Покрыты мздою очеса:
Злодействы землю потрясают,
Неправда зыблет небеса.

Цари! — Я мнил: вы боги властны,
Никто над вами не судья;
Но вы, как я, подобно страстны,
И так же смертны, как и я.

И вы подобно так падете,
Как с древ увядший лист падет!
И вы подобно так умрете,
Как ваш последний раб умрет!

Воскресни, боже! боже правых!
И их молению внемли:
Приди, суди, карай лукавых
И будь един царем земли!
<1780>

ВЕЛЬМОЖА
(печатается в сокращении)

Не украшение одежд
Моя днесь муза прославляет,
Которое в очах невежд
Шутов в вельможи наряжает;
Не пышности я песнь пою;
Не истуканы за кристаллом,
В кивотах блещущи металлом,
Услышат похвалу мою.

Хочу достоинствы я чтить,
Которые собою сами
Умели титлы заслужить
Похвальными себе делами;
Кого ни знатный род, ни сан,
Ни счастие не украшали;
Но кои доблестью снискали
Себе почтенье от граждан.

Кумир, поставленный в позор,
Несмысленную чернь прельщает;
Но коль художников в нем взор
Прямых красот не ощущает —
Се образ ложныя молвы,
Се глыба грязи позлащенной!
И вы, без благости душевной,
Не все ль, вельможи, таковы?

Не перлы персские на вас
И не бразильски звезды ясны;
Для возлюбивших правду глаз
Лишь добродетели прекрасны:
Они суть смертных похвала.
Калигула! Твой конь в сенате
Не мог сиять, сияя в злате:
Сияют добрые дела.

Осел останется ослом,
Хотя осыпь его звездами;
Где должно действовать умом,
Он только хлопает ушами.
О! тщетно счастия рука,
Против естественного чина,
Безумца рядит в господина
Или в шумиху дурака...
<1794>

ПАМЯТНИК

Я памятник себе воздвиг чудесный, вечный;
Металлов тверже он и выше пирамид:
Ни вихрь его, ни гром не сломит быстротечный,
И времени полет его не сокрушит.

Так! — весь я не умру; но часть меня большая,
От тлена убежав, по смерти станет жить,
И слава возрастет моя, не увядая,
Доколь славянов род вселенна будет чтить.

Слух пройдет обо мне от Белых вод до Черных,
Где Волга, Дон, Нева, с Рифея льет Урал;
Всяк будет помнить то в народах неисчетных,
Как из безвестности я тем известен стал,
Что первый я дерзнул в забавном русском слоге
О добродетелях Фелицы возгласить,
В сердечной простоте беседовать о боге
И истину царям с улыбкой говорить.

О муза! возгордись заслугой справедливой
И, презрит кто тебя, сама тех презирай;
Непринужденною рукой, неторопливой,
Чело твое зарей бессмертия венчай.
<1795>

ХРАПОВИЦКОМУ

Храповицкой! дружбы знаки
Вижу я к себе твои:
Ты ошибки, лесть и враки
Кажешь праведно мои;
Но с тобой не соглашуся
Я лишь в том, что я орел.

А по твоему коль станет,
Ты мне путы развяжи;
Где свободно гром мой грянет,
Ты мне небо покажи;

Где я в поприще пущуся
И препон бы не имел?

Где чертог найду я правды?
Где увижу солнце в тьме?
Покажи мне те ограды
Хоть близ трона в вышине,
Чтоб где правду допущали
И любили бы ее.

Страха связанным цепями
И рожденным под жезлом,
Можно ль орлими крылами
К солнцу нам царить умом?
А хотя б и возлетали, —
Чувствуем ярмо свое.

Должны мы всегда стараться,
Чтобы сильным угождать,
Их любимцам поклоняться,
Словом, взглядом их ласкать.
Раб и похвалить не может,
Он лишь может только льстить.

Извини ж, мой друг, коль лестно
Я кого где воспевал:
Днесь скрывать мне тех бесчестно,
Раз кого я похвалял.
За слова — меня пусть гложет,
За дела — сатирик чтит.
<1797>


РУССКИЕ ДЕВУШКИ

Зрел ли ты, Певец Тииский,
Как в лугу весной бычка
Пляшут девушки российски
Под свирелью пастушка;
Как, склонясь главами, ходят,
Башмаками в лад стучат,
Тихо руки, взор поводят,
И плечами говорят;
Как их лентами златыми
Челы белые блестят,
Под жемчугами драгими
Груди нежные дышат;
Как сквозь жилки голубые
Льется розовая кровь,
На ланитах огневые
Ямки врезала любовь;
Как их брови соболины,
Полный искр соколий взгляд,
Их усмешка — души львины
И орлов сердца разят?
Коль бы видел дев сих красных,
Ты б гречанок позабыл
И на крыльях сладострастных
Твой Эрот прикован был.
<1799>

 

СНИГИРЬ

Что ты заводишь песню военну
Флейте подобно, милый снигирь?
С кем мы пойдем войной на гиену?
Кто теперь вождь наш? Кто богатырь?
Сильный где, храбрый, быстрый Суворов?
Северны громы в гробе лежат.

Кто перед ратью будет, пылая,
Ездить на кляче, есть сухари;
В стуже и в зное меч закаляя,
Спать на соломе, бдеть до зари;
Тысячи воинств, стен и затворов
С горстью Россиян всё побеждать?

Быть везде первым в мужестве строгом,
Шутками зависть, злобу штыком,
Рок низлагать молитвой и богом,
Скиптры давая, зваться рабом,
Доблестей быв страдалец единых,
Жить для царей, себя изнурять?

Нет теперь мужа в свете столь славна:
Полно петь песню военну, снигирь!
Бранна музыка днесь не забавна,
Слышен отвсюду томный вой лир;
Львиного сердца, крыльев орлиных
Нет уже с нами! — что воевать?
<1800>

***

Река времен в своем стремленьи
Уносит все дела людей
И топит в пропасти забвенья
Народы, царства и царей.
А если что и остается
Чрез звуки лиры и трубы,
То вечности жерлом пожрется
И общей не уйдет судьбы!
<1816>

 

Фонвизин Денис Иванович
1745—1792

Фонвизин родился в семье рядового служилого дворянина. Учился в Московском университете. С 1762 г. на службе в Коллегии иностранных дел, сначала переводчик, затем советник по дворцовому ведомству, секретарь Коллегии.
Литературная деятельность Фонвизина началась в студенческие годы. Он печатает переводы с немецкого и французского в различных журналах. В последующие годы Фонвизин создает свои оригинальные произведения «Бригадир», «Недоросль» и др.
Однако из-за острой критической оценки происходивших в то время событий Фонвизин попадает в жестокую опалу со стороны Екатерины II. В частности, ему запрещается издавать новый журнал, и он уезжает во Францию.
В качестве образца поэтического творчества Фонвизина приводится басня «Лисица-казнодей», которая в свое время пользовалась особым вниманием его современников.



ЛИСИЦА-КАЗНОДЕЙ
Басня

В Ливийской стороне правдивой слух промчался,
Что Лев, звериной царь, в большом лесу скончался,
Стекалися туда скоты со всех сторон
Свидетелями быть огромных похорон.
Лисица-казнодей, при мрачном сем обряде,
С смиренной харею, в монашеском наряде,
Взмостясь на кафедру, с восторгом вопиет:
"О рок! лютейший рок! кого лишился свет!
Кончиной кроткого владыки пораженный,
Восплачь и возрыдай, зверей собор почтенный!
Се царь, премудрейший из всех лесных царей,
Достойный вечных слез, достойный алтарей,
Своим рабам отец, своим врагам ужасен,
Пред нами распростерт, бесчувствен и безгласен!
Чей ум постигнуть мог число его доброт
Пучину благости, величие щедрот?
В его правление невинность не страдала,
И правда на суде бесстрашно председала;
Он скотолюбие в душе своей питал,
В нем трона своего подпору почитал;
Был в области своей порядка насадитель,
Художеств и наук был друг и покровитель...?"
"О лесть подлейшая! — шепнул Собаке Крот —
Я Льва коротко знал: он был пресущий скот,
И зол...? и бестолков, и силой вышней власти
Он только насыщал свои тирански страсти.
Трон кроткого царя, достойна алтарей,
Был сплочен из костей растерзанных зверей!
В его правление любимцы и вельможи
Сдирали без чинов с зверей невинных кожи;
И, словом, так была юстиция строга,
Что кто кого смога, так тот того в рога.
Благоразумный Слон из леса в степь сокрылся,
Домостроитель Бобр от пошлин разорился,
И пифик слабоум, списатель зверских лиц,
Служивший у двора честнее всех лисиц,
Которой, посвятя работе дни и ночи,
Искусной кистию, прельщая зверски очи,
Портретов написал с царя зверей лесных
Пятнадцать в целой рост и двадцать поясных,
Да сверьх того еще, по новому манеру,
Альфреско расписал монаршую пещеру,
За то, что в жизнь свою трудился, сколько мог,
С тоски и голоду третьего дни издох.
Вот мудрого царя правление похвально!
Возможно ль ложь сплетать столь явно и нахально!"
Собака молвила: "Чему дивишься ты,
Что знатному скоту льстят подлые скоты?
Когда ж и то тебя так сильно изумляет,
Что низка тварь корысть всему предпочитает
И к счастию бредет презренными путьми:
Так, видно, никогда ты не жил меж людьми".

 

Карамзин Николай Михайлович
1766—1825

Карамзин родился в семье симбирского помещика. Учился в пансионе при Московском университете и одновременно посещал лекции в университете.
В 1783 г. Карамзин уехал в Петербург, где короткое время служил офицером в гвардии. Вернувшись в 1784 г. в Москву, он знакомится с Н.И.Новиковым, который поручает ему перевод статей для первого русского журнала для детей — «Детское чтение».
В 1789 г. Карамзин отправляется в длительное путешествие по Германии, Швейцарии, Франции и Англии. По возвращении из-за границы активно занимается литературной деятельностью: издает «Московский журнал», в котором печатает свои «Письма русского путешественника», повести «Бедная Лиза», «Наталья, боярская дочь» и др.
В 1797—1799 гг. Карамзин выпускает стихотворный альманах «Аониды». Много занимается историей Москвы, пишет на эту тему статьи и очерки, составляет первый культурно-исторический путеводитель по Москве — «Записка о московских достопамятностях».
В 1803 г. Карамзин, получив звание историографа, отходит от занятий художественной литературой и все свое время посвящает работе по составлению «Истории государства Российского».
Вместе с тем его поэтическое наследие также представляет несомненную историческую ценность.

ПОЭЗИЯ

Едва был создан мир огромный, велелепный,
Явился человека, прекраснейшая тварь,
Предмет любви творца, любовию рожденный;
Явился — весь сей мир приветствует его,
В восторге и любви, единою улыбкой.
Узрев собор красот и чувствуя себя,
Сей гордый царь почувствовал и бога,
Причину бытия — толь живо ощутил
Величие творца, его премудрость, благость,
Что сердце у него в гимн нежный излилось,
Стремясь лететь к отцу... Поэзия святая!
Се ты в устах его, в источнике своем,
В высокой простоте! Поэзия святая!
Благословляю я рождение твое!
Когда ты, человек, в невинности сердечной,
Как роза, цвел в раю, Поэзия тебе
Утехою была. Ты пел свое блаженство,
Ты пел творца его. Сам бог тебе внимал,
Внимал, благословлял твои святые гимны:
Гармония была душою гимнов сих —
И часто ангелы в небесных мелодиях,
На лирах золотых, хвалили песнь твою.
Ты пал, о человек! Поэзия упала;
Но дщерь небес еще сияла лепотой,
Когда несчастный, вдруг раскаяся в грехе,
Молитвы воспевал — сидя на бережку
Журчащего ручья и слезы проливая...
Столетия текли, и в вечность погружались —
Поэзия всегда отрадою была
Невинных, чистых душ. Число их уменьшалось...
Омир в стихах своих описывал Героев,
И пылкий юный грек, вникая в песнь его,
В восторге восклицал: я буду Ахиллесом!
Я кровь свою пролью, за Грецию умру!
Как Сириус блестит светлее прочих звезд,
Так августов Поэт, так пастырь Мантуанский
Сиял в тебе, о Рим, среди твоих певцов...
Овидий воспевал начало всех вещей,
Златый блаженный век, серебряный и медный,
Железный, наконец, несчастный, страшный век...
Британия есть мать поэтов величайших.
Древнейший Бард ее, Фингалов мрачный сын,
Оплакивал друзей, героев, в битве падших,
И тени их к себе из гроба вызывал.
Как шум морских валов, носяся по пустыням
Далеко от брегов, уныние в сердцах
Внимающих родит: как песни Оссиана,
Важнейшую тоску вливая в томный дух,
Настраивают нас к печальным представленьям;
Но скорбь сия мила и сладостна душе.
Велик ты, Оссиан, велик, неподражаем!
Шекспир, Натуры друг! Кто лучше твоего
Познал сердца людей? Чья кисть с таким искусством
Живописала их? Во глубине души
Нашел ты ключ ко всем великим тайнам рока
И светом своего бессмертнаго ума,
Как солнцем, озарил пути ночные в жизни!
Мильтон, высокий дух, в гремящих страшных песнях
Описывает нам бунт, гибель сатаны;
Природу возлюбив, природу рассмотрев
И вникнув в круг времени, в тончайшие их тени,
Нам Томсон возгласил природы красоту,
Приятности времен. Натуры сын любезный!
О Томсон! ввек тебя я буду прославлять!
Ты выучил меня природой наслаждаться
И в мрачности лесов хвалить творца ее!
Несися на крылах превыспренных орлов,
Которые певцов божественныя славы
Мчат в вышние миры, да тему почерпнут
Для гимна своего. Певец избранный Клопшток
Вознесся выше всех и там, на небесах,
Был тайнам научен...
О Россы! век грядет, в который и у вас
Поэзия начнет сиять, как солнце в полдень.
Исчезла нощи мгла — уже Авроры свет
В *** блестит, и скоро все народы
На север притекут светильник возжигать,
Как в баснях Прометей тек к огненному Фебу,
Чтоб хладный, темный мир согреть и осветить.
Доколе мир стоит, доколе человеки
Жить будут на земле, дотоле дщерь небес,
Поэзия, для душ чистейших благом будет:
Доколе я дышу, дотоле буду петь,
Поэзию хвалить и ею утешаться.
Когда ж умру, засну и снова пробужусь,
Тогда, в восторгах погружаясь
И вечно, вечно наслаждаясь,
Я буду гимны петь творцу,
Тебе, мой бог, господь всесильный,
Тебе, любви источник дивный,
Узрев там все лицом к лицу!
<1787>

ОСЕНЬ

Веют осенние ветры
В мрачной дубраве;
С шумом на землю валятся
Желтые листья.
Поле и сад опустели;
Сетуют холмы;
Пение в рощах умолкло —
Скрылися прички.
Поздние гуси станицей
К югу стремятся,
Плавным полетом несяся
В горних пределах.
Вьются седые туманы
В тихой долине;
С дымом в деревне мешаясь,
К небу восходят.
Странник, стоящий на холме,
Взором унылым
Смотрит на бледную осень,
Томно вздыхая.
Странник печальный, утешься!
Вянет природа
Только на малое время;
Все оживится,
Все обновится весною;
С гордой улыбкой
Снова природа восстанет
В брачной одежде.
Смертный, ах! вянет навеки!
Старец весною
Чувствует хладную зиму
Ветхия жизни.
<1789>

 

 

Copyright ©2005 "Армия и Флот"